Как появился привычный нам мир
15 постов
15 постов
В 1859 году шемахинский губернатор князь Константин Тархан-Моуравов получил от начальства предложение, с которым не согласился. Его город, Шемаху, только что разрушило землетрясение, и кавказский наместник предлагал перевести всё губернское управление в Баку. Губернатор ответил, что Баку за несколько лет убьёт больше людей, чем шемахинские землетрясения за сто лет.
Спор закончился указом, после которого Баку стал губернским городом. Произошло это за тринадцать лет до нефтяного бума, которому город обычно приписывают своё возвышение.
Шемаха была древним центром Ширвана и главным в Закавказье городом шёлка. С 1846 года здесь сидели губернатор и учреждения Шемахинской губернии. Но энциклопедия Брокгауза и Ефрона называла Шемаху и главным центром колебаний почвы в Закавказье: сильные землетрясения разрушали её в 1607, 1669, 1806, 1824 и 1847 годах.
30 мая 1859 года по старому стилю (справочники называют и соседние дни) город тряхнуло снова. Из 5400 строений 2000 рухнули, ещё 1500 стали непригодны для жилья, пострадали почти все казённые здания. Число жертв известно плохо: чаще называют около 400 убитых и тяжело раненых на 30 тысяч жителей, но встречаются оценки от сотни до нескольких тысяч погибших.
Кавказом тогда управлял князь Александр Барятинский, в том же году взявший в плен Шамиля. Он приостановил восстановление казённых зданий Шемахи и предложил перенести губернию к Каспию. Его доводы — «положение этого города на берегу моря, устройство порта и предположенная железная дорога».
Баку с моря в 1860-х годах: крепостные стены, Девичья башня, лодки и парусники в бухте. Фотография Александра Ульского
Даже губернатор признавал, что Баку пока ещё весьма незначительный город. В 1860 году там жило 13 831 человек, вдвое меньше, чем в Шемахе. Железной дороги в Закавказье не было вовсе, её начали строить лишь в 1865 году. Нефть у Баку добывали давно, но промысел был небольшим и сдавался на откуп, а в доводах наместника она не упоминается.
Тархан-Моуравов будущего Баку не отрицал: там, считал он, вырастет торговый и промышленный город. Но не центр губернии. В Баку не было хорошей пресной воды, леса, пастбищ и огородов. Кругом лежали сыпучие пески, летом стояла жара, дули сильнейшие ветры, а тонкая песчаная пыль, по словам губернатора, губила лёгкие и глаза. Отсюда и его вывод: всё это за несколько лет погубит в Баку больше жизней, чем шемахинские землетрясения за целое столетие.
Шемаху же, считал губернатор, можно спасти стройкой. Землетрясения, писал он, «опасны лишь для построек каменных, многоэтажных и сложенных без цемента». Если строить с расчётом на толчки и под присмотром опытных мастеров, опасность заметно уменьшится.
Чтобы разрешить спор, Барятинский запросил мнение Германа Абиха. Немецкий геолог на русской службе, академик Петербургской академии наук, он много лет изучал Кавказ и сам обследовал шемахинское землетрясение: составил карту зон одинаковой силы толчков и впервые показал, что они вытянуты вдоль Кавказского хребта.
Абих ответил, что по историческим документам Шемаху много раз опустошали сильные землетрясения и новая, возможно сильнее прежних, там всегда вероятна. Строительные предосторожности, по его словам, могут оказаться «вполне мечтательными и неудовлетворительными», а «предостережениями» природы пренебрегать нельзя.
В сентябре 1859 года Барятинский распорядился немедленно перевести губернские учреждения в Баку. В Шемахе остались только уездный суд и уездные присутственные места. 6 декабря 1859 года Александр II подписал указ: губерния стала Бакинской, Баку — губернским городом. Тархан-Моуравов остался губернатором и стал первым бакинским военным губернатором.
Нефтяной подъём начался позже. Откупа отменили в 1872 году, и добыча в Бакинском районе выросла примерно с 4 миллионов пудов в 1873 году до 206 миллионов в 1889-м. Железная дорога Тифлис — Баку открылась в 1883-м. К переписи 1897 года в губернском городе Баку жило 112 253 человека.
31 января 1902 года по старому стилю новое землетрясение разрушило почти всю Шемаху: из примерно пяти тысяч домов рухнули около четырёх тысяч, погибли от двух до более чем трёх тысяч человек. Город по-прежнему стоял на рыхлых сырых грунтах и состоял из домов из местного камня на глиняном растворе, тех самых построек, которых опасался губернатор.
Жители снова отказались переселяться, и Шемаху отстроили на прежнем месте. А губернские учреждения, из-за которых спорили в 1859 году, к тому времени больше сорока лет работали в Баку.
Шемаха — Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона (Викитека)
Баку, губернский город — Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона (Викитека)
Тархан-Моуравов Константин Давидович — первый Бакинский военный губернатор (OurBaku)
Когда Баку стал столицей: 60–90-е годы XIX века (Azerhistory)
Судьба Шемахи: как землетрясения повлияли на градостроительство и статус города (Azerhistory)
Если вам интересны такие материалы, загляните в мой Дзен. Буду признателен за подписку.
16 декабря 1773 года судовладелец Фрэнсис Ротч ехал из Бостона в загородный дом губернатора Томаса Хатчинсона. Его ждали до пяти тысяч человек, собравшихся в молитвенном доме Олд-Саут. Просьба была одна: позволить кораблю «Дартмут» с чаем выйти из гавани и уплыть назад в Англию. Вечером, после ответа губернатора, чай с этого и ещё двух кораблей оказался в воде.
Обычно Бостонское чаепитие объясняют протестом против налога. Это верно, но не объясняет главного. Бостонцы почти три недели требовали увезти чай обратно, не трогая его. Почему капитан не сделал того, чего хотел весь город?
Весной 1773 года парламент принял Чайный закон, чтобы спасти от банкротства Ост-Индскую компанию. Она могла продавать чай прямо в колонии и дешевле контрабандистов. Но на чай в Америке оставалась пошлина, введённая парламентом ещё в 1767 году. Заплатить её значило признать за парламентом право облагать колонии налогом.
28 ноября в Бостон пришёл «Дартмут» со 114 ящиками чая. Судно принадлежало семье Ротч. 29 ноября многотысячное собрание постановило: чай вернуть в Англию, пошлину не платить. На корабль поставили стражу из двадцати пяти горожан. Остальной груз выгрузить разрешили, запрет касался только чая.
Распоряжаться чаем должны были получатели, купцы, которым компания поручила продажу. Среди них были два сына губернатора. Они ответили собранию, что вернуть чай не в их власти, и предложили сложить его на склад до указаний компании. Сами они к тому времени укрылись в форте Касл-Уильям на острове в гавани. Совет провинции тоже не помог: он единогласно отказался советовать губернатору охранять выгрузку, потому что выгрузить чай можно было только после уплаты пошлины, а значит, охрана поддержала бы неконституционный налог.
Как только судно записывали на таможне, начинал действовать порядок, которого не мог обойти ни капитан, ни владелец. На разгрузку и уплату пошлины давалось двадцать дней. Без уплаты таможня не выдавала разрешения на выход. После срока таможня могла арестовать и груз, и судно, а пошлину собирали при выгрузке. Для «Дартмута» срок истекал 17 декабря.
Уйти самовольно тоже было нельзя. Судно без разрешения подлежало аресту, а пушки Касл-Уильяма стояли у выхода из гавани. Губернатор предупредил адмирала Монтегю, и тот перекрыл военными кораблями остальные проходы. У Касла, писал Хатчинсон, беглеца остановил бы полковник Лесли.
Ротч оказался между двух огней. Собрание требовало вывести корабль, власти могли его конфисковать. По объяснению Массачусетского исторического общества, владельцы прежде всего хотели уберечь суда и от расправы, и от ареста.
14 декабря собрание поручило ему просить разрешения законным путём. Сам Хатчинсон потом перечислил шаги. Таможня отказала в разрешении на выход. Морское ведомство отказало в пропуске мимо пушек Касла. Оставался губернатор.
16 декабря, за день до конца срока, Ротч поехал к Хатчинсону. Губернатор, как он писал на следующий день в Лондон, быстро убедил его, что пропуска не будет, пока судно не оформлено таможней. Своё решение Хатчинсон объяснял законом: вступая в должность, он клялся соблюдать таможенные правила. Противники, по его же пересказу, винили получателей за отказ выполнить требования и губернатора за то, что он их защищал.
Вечером Ротч вернулся в Олд-Саут с отказом. По словам Хатчинсона, в зале закричали: «Толпа, толпа!» Люди пошли к пристани Гриффина, где стояли три корабля с чаем. Часть из них переоделась и вымазала лица сажей.
«Уничтожение чая в Бостонской гавани». Литография Сарони и Мейджора, 1846 год: представление о событии, созданное спустя 73 года — Художественная реконструкция.
Тремя группами, по одной на корабль, они поднимали ящики, разбивали их и высыпали чай в воду. Матросов и таможенников не тронули, сломанный замок заменили. За два-три часа уничтожили около 340 ящиков, свыше сорока тонн чая.
На следующий день Джон Адамс записал в дневнике, что уничтожение было необходимо. Отправить чай назад, по его словам, не позволили бы губернатор, адмирал и таможня, а мимо Касла и военных кораблей он не прошёл бы. Оставалось уничтожить чай или дать его выгрузить. Выгрузка для Адамса означала бы уступку в главном: в праве парламента облагать колонии налогом.
Это взгляд сторонника протеста. Через одиннадцать дней возврат удался в Филадельфии, но при других условиях. Там получатели заранее отказались от груза, а известие из Бостона уже дошло до города. Многотысячное собрание пообещало капитану судна «Полли» повторить бостонскую ночь, если он не уйдёт, и судно с чаем отправилось назад в Лондон.
В Бостоне все участники держались своих правил до конца. Получатели не брали на себя возврат, таможня не выпускала судно без пошлины, губернатор не давал пропуска без таможни. Собрание не позволяло выгрузить чай. В 1774 году парламент в наказание закрыл Бостонский порт для торговли.
Если вам интересны такие материалы, загляните в мой Дзен. Буду признателен за подписку.
Британский закон 1865 года требовал, чтобы перед самоходной машиной шёл пешком человек и «постоянно» держал развёрнутый красный флаг. Ехать разрешалось не быстрее 4 миль в час (около 6,4 км/ч), а через города и деревни — 2 мили в час. Этот закон обычно вспоминают как пример страха перед автомобилем. Но автомобилей в Британии тогда не было, и до первых из них оставалось почти тридцать лет.
Британские законы 1860-х называли «локомотивами» самоходные паровые машины для обычных дорог. В основном это были тягачи: они таскали фургоны с грузом и работали на фермах. Закон 1865 года пускал на дороги машины шириной до 9 футов (около 2,7 метра) и весом до 14 тонн. Они свистели, стравливали пар и делили узкие дороги с лошадьми.
Сначала парламент смотрел на них с надеждой. Закон 1861 года начинался словами о том, что использование локомотивов на дорогах «вероятно, станет обычным». Он брал с тягача пошлину за каждые две тонны веса, требовал двоих в экипаже и разрешал 10 миль в час за городом.
26 мая 1865 года граф Хардвик предложил палате лордов новые правила. Тягачи, говорил он, — «ценный способ тяги», но они стали «причиной большой тревоги для лошадей и других животных». Его размен: машину не запрещают, но при ней трое, один всегда идёт в 60 ярдах, около 55 метров, впереди, а скорость падает до 4 миль в час. Граф Карнарвон пугал коллег «чудовищами», которые пускают дым в морду горячей лошади. Граф Кейтнесс возражал: он сам провёл паровую машину 160 миль по северу Шотландии и «не напугал ни одной лошади». Человека впереди он при этом тоже считал хорошей мерой.
В тот день человек впереди должен был подавать знак рукой. В законе, вступившем в силу 1 сентября 1865 года, у него уже был красный флаг. Остальные пункты тоже писали с оглядкой на лошадь: свисток запрещён, пар не стравливать, машина обязана остановиться, если человек с лошадью поднимет руку.
16 августа 1878 года закон для Англии переписали. Человек по-прежнему шёл впереди, теперь не меньше чем в 20 ярдах, около 18 метров, и помогал лошадям разъехаться с машиной. О флаге в новой редакции ничего нет. Пределы в 4 и 2 мили в час остались. Графства получили право брать с локомотивов лицензию до 10 фунтов в год. Флаг держался только там, где его требовали местные постановления, как в Западном Суссексе.
Главное правило закона пережило флаг. Оно касалось любой машины, которая движется паром или «любой иной, кроме животной, силой». Через семнадцать лет эта формулировка поймала технику, о которой в 1865 году никто не думал.
Летом 1895 года Эвелин Эллис привёз из Парижа «Панар-Левассор», который лондонский Музей науки называет первым автомобилем, ввезённым в Британию. По закону это был «локомотив»: при нём трое, впереди пешеход, 4 мили в час. 5 июля Эллис с инженером Фредериком Симмсом проехал 56 миль до своего дома в Датчете в среднем со скоростью почти 10 миль в час. Он нарушал закон нарочно, чтобы показать его нелепость. Полиция его не тронула. Симмс насчитал по дороге 133 лошади, и, по его словам, недовольными выглядели только два маленьких пони.
Других полиция ловила. В октябре 1895 года в Фарнеме оштрафовали изобретателя Джона Генри Найта и его помощника: по закону их бензиновая машина считалась локомотивом, а лицензии на неё не было. 28 января 1896 года Уолтер Арнолд проехал через кентскую деревню Паддок-Вуд со скоростью 8 миль в час при разрешённых двух. Полицейский догнал его на велосипеде. Среди обвинений были превышение скорости, меньше трёх человек при машине и отсутствие имени владельца на корпусе — всё по закону для паровых тягачей. Арнолда обычно называют первым в Британии водителем, наказанным за превышение скорости.
30 июня 1896 года министр Генри Чаплин сказал палате общин, что «Англия сильно отстала от других стран», а из-за действующего закона лёгкие машины, которые ездят во Франции, британцам недоступны. Перечисляя старые правила, министр упомянул человека, «размахивающего красным флагом», хотя флаг исчез из закона за восемнадцать лет до этого.
Новый закон освободил машины легче трёх тонн без груза, если они не выпускают дыма и видимого пара. Их признали обычными экипажами, обязали возить фонарь и звонок и разрешили до 14 миль в час. Совет местного управления снизил предел до 12. Закон вступил в силу 14 ноября 1896 года.
В тот же день, дождливую субботу, автомобилисты поехали из Лондона в Брайтон. На завтраке перед стартом лорд Уинчилси разорвал красный флаг, которого в законе уже не было. До Брайтона, по разным подсчётам, добрались от 13 до 17 машин. Пробег Лондон — Брайтон для машин, построенных до 1905 года, проводят по ноябрям и сейчас.
Тяжёлые паровые тягачи исключения не получили. Для них прежние правила остались в силе. Человек, которого в 1865 году поставили перед тягачом ради лошадей, продолжал идти перед той машиной, для которой его и придумали.
Locomotives Act 1861, официальный текст — legislation.gov.uk
Locomotives Act 1865, официальный текст — legislation.gov.uk
Highways and Locomotives (Amendment) Act 1878, официальный текст — legislation.gov.uk
Locomotives on Highways Act 1896, официальный текст — legislation.gov.uk
Bob Montgomery. A red flag for one of motoring's most persistent myths — The Irish Times
London to Brighton Veteran Car Run History — Veteran Car Club of Great Britain
Evelyn Ellis and the First Motor Car in England — Datchet History
Panhard Levassor 4hp motor car, 1894–1895 — Science Museum Group
Bizarre story of the horseless carriage charged with first speeding offence — Guinness World Records
Если вам интересны такие материалы, загляните в мой Дзен. Буду признателен за подписку.
В январе 1721 года Пётр I приказал ломать крыши и печи в домах на Адмиралтейском острове и Московской стороне. Наказывали тех, кто не выполнил указ о переезде на Васильевский остров. Царь хотел видеть центр столицы на острове, а жители упорно держались левого берега, поближе к Адмиралтейству.
Сегодня спор решён в пользу жителей: Невский, Гороховая и Вознесенский сходятся к шпилю Адмиралтейства, и центр города стоит там, откуда Пётр выгонял людей. Окончательно это закрепили в 1737 году, и толчком стали два пожара.
В 1716 году утвердили план Доменико Трезини. Васильевский остров разрезала сетка каналов, на Стрелке задумали большую торговую площадь, сюда же должны были переехать купцы и дворяне. С 1719 года строиться на острове обязали всех, у кого было больше сорока крестьянских дворов.
Указ исполняли для вида. Кто-то ставил на участке маленькую светлицу и жил в другом месте, кто-то просто тянул время. Не помогли ни угроза конфискации, ни сломанные крыши. К 1723 году раздали лишь около 17% намеченных участков. Тогда, чтобы ускорить стройку на острове, на Адмиралтейской стороне запретили строить каменные дома.
Ничего не вышло, и не последней помехой была река. Постоянного моста через Неву не было, на остров ходили лодками. К 1726 году две трети построек на Васильевском оставались деревянными, а глубина острова пустовала.
На левом берегу тем временем жили по-своему. Вокруг верфи, заложенной в 1704 году, выросла деревянная Морская слобода работников Адмиралтейства, со своим рынком и церковью. От Адмиралтейства к Александро-Невскому монастырю пленные шведы проложили длинную мощёную перспективу, будущий Невский. С 1723 года на ней горели масляные фонари.
После смерти Петра Васильевскому острову уделяли всё меньше внимания, и центр сам собой сползал к Адмиралтейству. Но плана у этого центра не было: стройкой ведали три разные канцелярии, а между Адмиралтейством и Мойкой теснились деревянные дома.
Петербургский пожар 1737 года. Немецкая гравюра конца 1730-х годов, вид с Невы на Адмиралтейскую сторону
11 августа 1736 года загорелось у моста, где Невская перспектива пересекала Мойку. Огонь шёл восемь часов, выгорели Большая и Малая Морские улицы и каменный Гостиный двор.
24 июня 1737 года пожар вспыхнул сразу в двух местах. Следствие установило поджог. Огонь прошёл от истока Мойки до Зелёного моста, сгорело больше тысячи домов. В части города у Адмиралтейства из 520 домов уцелели 173. Морская слобода выгорела почти целиком, её жителей переселили к Никольскому собору.
У самого Адмиралтейства осталась выжженная земля. Улицы на ней можно было провести заново.
Через две недели, 10 июля 1737 года, указом Анны Иоанновны учредили Комиссию о Санкт-Петербургском строении. Возглавил её Бурхард Кристоф Миних, план Адмиралтейской части поручили архитектору Петру Еропкину.
Одной из первых работ комиссии стал план города с учётом того, что уничтожил огонь. На гравированном плане 1737 года полоса между Адмиралтейством и Мойкой подписана: «Погорелыя места, на которых ныне строят каменные домы». Поперёк неё уже проведены пунктиром «Середная» и «Вознесенская першпективы».
По словам историка из Российского государственного исторического архива Андрея Ашихмина, именно Еропкин закрыл давний спор и предложил сделать центром Адмиралтейскую сторону: городу нужна была опора на материке, одним морским путём он развиваться не мог. План Еропкина с тремя перспективами от Адмиралтейства императрица утвердила как главный проект столицы. Он хранится в Российском государственном историческом архиве.
Сама идея лучей была старше пожара. Средний луч обосновывали ещё в 1719 году, позже эту идею одобрил Миних. Но бумага стала улицами, только когда огонь освободил для них место. Зачем лучи нацелили именно туда, объясняет документ комиссии: «Те улицы ведены прямо на Адмиралтейскую спицу, для лучшего вида и красоты».
Сокращённый вариант плана Петербурга 1753 года, фрагмент: Адмиралтейство на берегу Невы и прямые улицы, уходящие от него на юг через Мойку
Деревянные дома в центре сносили, строить разрешали только из камня, по образцовым проектам. На главных улицах ставили двухэтажные дома, на второстепенных одноэтажные. В 1738 году улицы впервые получили официальные имена: главная перспектива стала Невской, Вознесенская названа по церкви Вознесения. К 1753 году Академия наук уже издала план Петербурга с тремя лучами от Адмиралтейства.
Еропкин увидел немногое. В 1740 году его арестовали вместе с кабинет-министром Артемием Волынским, мужем его сестры, по обвинению в подготовке переворота и казнили 27 июня на Сытном рынке. Обвинение касалось политики: кружок Волынского противостоял фавориту императрицы Бирону.
А Васильевский остров принудительно застраивали ещё долго, до 1759 года. Центр к тому времени давно стоял у Адмиралтейства, на месте выгоревшей Морской слободы.
Деятельность Комиссии о Санкт-Петербургском строении — О Петербурге
Комиссия о Санкт-Петербургском строении — Энциклопедия Санкт-Петербурга
Генеральные планы развития Санкт-Петербурга — Ленинграда — Энциклопедия Санкт-Петербурга
История Санкт-Петербурга первой четверти XVIII века — Википедия
План Императорского столичного города Санкт-Петербурга, 1737 — Викисклад
Если вам интересны такие материалы, загляните в мой Дзен. Буду признателен за подписку.
12 декабря 1936 года на рассвете под Сианем охрана маршала Чжан Сюэляна напала на резиденцию его собственного главнокомандующего. Чан Кайши, глава китайского правительства, перелез через стену, сильно повредил спину и спрятался на склоне холма. До девяти утра его нашли и взяли в плен. Первым делом он спросил солдат, не из Красной ли они армии. Оказалось, что нет: его захватил давний союзник, которого Чан считал своим протеже.
Чжан Сюэлян был сыном правителя Маньчжурии Чжан Цзолиня, которого в 1928 году убили японцы. «Молодой маршал» унаследовал край и армию и признал власть Чан Кайши. Когда в 1931 году Япония начала захват Маньчжурии, войска Чжана почти без боя отошли. Край был потерян, и вину за это взял на себя Чжан.
Так у его Северо-Восточной армии не осталось дома. Чан Кайши считал, что сначала нужно покончить с коммунистами, а уже потом воевать с Японией. В 1935 году он поставил маньчжурские войска в Сиане, на юге от коммунистической базы в провинции Шэньси, и отправил их добивать Красную армию.
Солдаты, недовольные уступками Японии, гибли на северо-западе в войне с другими китайцами. Чжан потерял в этих боях три дивизии и начал искать связи с противником. В апреле 1936 года он встретился с Чжоу Эньлаем, и они тайно договорились не нападать друг на друга, чтобы потом вместе воевать с японцами. Историк Иватани Нобу пишет, что Чжан рассчитывал не только остановить гражданскую войну, но и получить поддержку Советского Союза против Японии. Такой же негласный мир с коммунистами заключил и второй генерал, Ян Хучэн.
Чжан пытался убедить главнокомандующего словами. В конце октября он просил Чана повернуть армию против Японии, в ноябре предлагал отправить свои войска в Суйюань, где как раз отбивали поддержанное японцами наступление. Оба раза Чан отказал.
Чжан Сюэлян (слева), Ян Хучэн (в центре) и Чан Кайши (справа) незадолго до Сианьского инцидента, 1936 год.
4 декабря Чан Кайши приехал в Сиань сам. Он знал о контактах Чжана с коммунистами и хотел лично заставить его войска нанести последний удар. Историк Стив Цан, работавший с дневником Чана, описывает выбор генералов так: либо атаковать тех, с кем заключено тайное перемирие, либо уйти с армиями далеко на юго-восток, в провинции Фуцзянь и Аньхой. По сообщению американского посольства, 11 декабря Чан назначил на место Чжана другого командующего.
Мысль взять Чана под стражу и заставить его изменить курс первым высказал Ян. Чжан колебался.
9 декабря сианьские студенты вышли на демонстрацию за отпор Японии. Чжан уговорил их разойтись и пообещал в течение недели показать делом, что не подвёл их. На следующий день он снова говорил с Чаном, и разговор закончился ссорой. Позднее Чжан вспоминал, что Чан назвал его доводы наивными, а про студентов сказал, что их нужно подавлять, если понадобится, и оружием. Вечером Чан записал в дневнике, что был слишком груб.
По выводу Цана, окончательно Чжан решился только после этой ссоры. Захват прошёл меньше чем через двое суток, и спешку видно по деталям: в самом городе у Чжана был только полк личной охраны. Именно его солдат он и послал за Чаном. Цан считает, что Чжан не доверял чужим людям жизнь пленника и хотел взять его невредимым.
В тот же день генералы разослали по стране телеграмму с восемью требованиями: перестроить правительство и пустить в него все партии, прекратить гражданские войны, освободить политических заключённых, созвать конференцию национального спасения. Смены главнокомандующего среди них не было. По выводу Цана, Чжан хотел, чтобы против Японии страну повёл именно Чан.
Но страна мятежников не поддержала. Нанкин объявил карательную экспедицию, влиятельная газета «Дагунбао» требовала вернуть главнокомандующего, большинство провинций заявили о верности Чану. 14 декабря «Правда» осудила захват и предложила искать причины восстания «в происках прояпонских элементов в Китае». Чжан, надеявшийся на помощь СССР, остался без неё.
Сам Чан переговоры вести отказался. За него договаривались жена Сун Мэйлин и её брат Сун Цзывэнь, прилетевшие в Сиань. С другой стороны сидели Чжан, Ян и Чжоу Эньлай. Сошлись на устных условиях: прекращение войны с коммунистами, новое правительство, освобождение заключённых. Утром 25 декабря Чан сказал Чжоу, что пока не может обещать, что истребления коммунистов больше не будет. Но если они подчинятся центральному правительству и его командованию, он будет обращаться с ними как с другими частями армии. Ничего подписано не было.
Чан Кайши (слева) и Сун Мэйлин после возвращения из Сианя в Нанкин: их встречает председатель правительства Линь Сэнь (спиной к камере), декабрь 1936 года.
В тот же день Чан вылетел из Сианя, а 26 декабря прибыл в Нанкин. Следующим самолётом туда прилетел Чжан Сюэлян. В Нанкине его сразу арестовали. Чжан написал Чану покаянное письмо, назвал свой поступок преступлением и сам просил наказания. 29 декабря его передали Военному совету для взыскания, военный суд дал ему десять лет. Чан попросил о помиловании, но Чжана оставили под надзором больше чем на пятьдесят лет, сначала в Китае, потом на Тайване. Официально свободу ему вернули только в 1988 году.
Своего генералы добились лишь отчасти. Войну на уничтожение коммунистов Чан прекратил, но часть обещаний, данных от его имени, не выполнил. Единый фронт против Японии заключили только в 1937 году, когда началась большая война.
Iwatani Nobu. How the War with Japan Saved the Chinese Communist Party. Nippon.com
FRUS 1936, Vol. IV, Doc. 407: телеграмма посольства США, 13 декабря 1936
FRUS 1936, Vol. IV, Doc. 413: телеграмма посольства США, 14 декабря 1936
FRUS 1936, Vol. IV, Doc. 423: телеграмма посла США, 17 декабря 1936
FRUS 1936, Vol. IV, Doc. 435: перевод телеграммы Чжан Сюэляна с восемью требованиями
FRUS 1936, Vol. IV, Doc. 452: телеграмма посла США, 26 декабря 1936
FRUS 1936, Vol. IV, Doc. 456: телеграмма посла США, 29 декабря 1936
FRUS 1936, Vol. IV, Doc. 460: обзор посольства США за вторую половину 1936 года
Если вам интересны такие материалы, загляните в мой Дзен. Буду признателен за подписку.
5 марта 1720 года в Париже открылась контора, где Компания Индий покупала и продавала собственные акции по твёрдой цене 9000 ливров. Во главе компании стоял шотландец Джон Ло, он же с января генеральный контролёр финансов, то есть министр. Деньги на скупку давал Королевский банк, которым тоже управлял Ло. Через три месяца бумажных денег во Франции стало почти вдвое больше, чем всей золотой и серебряной монеты, а к концу года система рухнула. Зачем человеку, который взялся избавить Францию от долгов, понадобилось держать цену акций печатным станком?
Людовик XIV умер в 1715 году и оставил долг около 2,8 миллиарда ливров, примерно годовой объём всего, что производила страна. Проценты по нему почти вдвое превышали то, что оставалось в казне после текущих расходов. Регент Филипп Орлеанский сначала действовал по старинке: урезал долги и перечеканивал монету, забирая у людей при обмене до трети стоимости.
Ло предложил другое. Сын эдинбургского ювелира, он двадцать лет ездил по Европе с проектом банка и верил, что бумажные деньги увеличат обращение и оживят торговлю. В мае 1716 года регент разрешил ему частный банк. Его банкноты обещали конкретное количество серебра, налоговые сборщики по всей стране меняли их на монету и принимали в уплату налогов. Банк работал хорошо, и в декабре 1718 года король выкупил его и сделал Королевским.
Параллельно Ло получил компанию, которой отдали Луизиану, а затем собрал в ней табачную монополию, другие торговые компании, право чеканки монеты и откуп налогов. К концу 1719 года через компанию проходило около 90 процентов налогов Франции.
27 августа 1719 года Ло начал обмен долга. Компания ссужала королю 1,6 миллиарда ливров под 3 процента, король выкупал на них старые долги, по которым платил в среднем около 4,5 процента, а бывшие кредиторы покупали на полученные деньги акции компании.
Схема работала только при дорогих акциях. Кредитор отдавал облигацию с твёрдым доходом за акцию, и чем выше цена акции, тем меньше акций и дивидендов нужно на тот же долг. Экономист Франсуа Велде, подробно изучивший систему по документам, считает, что казне обмен был выгоден, лишь пока цена акции превышала годовой доход по ней больше чем в 22 раза. Многие покупали акции в рассрочку и могли бросить платежи, если цена упадёт.
Цена и правда взлетела: около 240 ливров в феврале 1719 года, 1000 в июле, 5350 в начале сентября, около 10 000 в январе 1720 года. Торговали прямо на парижской улице Кенкампуа. Но Велде показывает, что с осени 1719 года цену держала сама компания: она обещала купить любую акцию за 5000 ливров, давала деньги под залог акций, а с конца декабря завела контору с ежедневной ценой и к середине февраля скупила акций на 800 миллионов ливров.
Платил за всё банк. В декабре 1718 года банкнот было около 40 миллионов ливров, в июле 1719 года — 400 миллионов, в январе 1720 года — около миллиарда. Указ 1 декабря 1719 года уверял, что 640 миллионов хватит для всей торговли, через три месяца банкнот стало втрое больше. В январе 1720 года цены в Париже выросли примерно на четверть.
Банкнота Королевского банка в 100 ливров от 1 января 1720 года: банк обещает выплатить предъявителю 100 ливров серебряной монетой
Чтобы люди не несли бумагу менять на металл, Ло вытеснял монету законом. 27 февраля 1720 года запретили хранить больше 500 ливров золотом и серебром и платить больше 100 ливров иначе, чем банкнотами.
22 февраля Ло попробовал отпустить цену, и к 1 марта акция подешевела с 9925 до 8500 ливров. А высокая цена, как объясняет Велде, была ключевым условием всей схемы: при падении бывшие кредиторы могли отказаться от обмена. 5 марта Ло развернулся и объявил твёрдую цену 9000. Теперь любую акцию можно было в любой момент превратить в 9000 ливров банкнотами. С марта по май компания выкупила 27 процентов своих акций и выпустила на это 1213,5 миллиона ливров. К концу мая банкнот было около 2,2 миллиарда при запасе монеты во всей Франции около 1,2 миллиарда. Велде называет решение закрепить цену акций в банкнотах роковым: акция стала деньгами, и денег стало слишком много.
21 мая 1720 года Ло указом объявил, что цена акций будет по месяцам снижаться до 5000 ливров, а банкноты к декабрю подешевеют вдвое. А ведь в начале марта власти обещали, что банкнота в цене не меняется. Поднялось возмущение, 27 мая указ отменили, 28 мая Ло сняли и посадили под домашний арест, хотя через несколько дней вернули.
Доверие так и не вернулось. В июле банк попробовал менять небольшие суммы банкнот на монету, начались свалки, и 17 июля размен прекратили. С 1 ноября банкноты перестали быть деньгами. Акция к сентябрю стоила около 2000 ливров, к декабрю около 1000. В начале декабря 1720 года Ло уехал из Франции.
В 1721 году его соперники, финансисты братья Пари, заставили всех предъявить бумаги системы и урезали требования; средний держатель банкноты получил около пятой части номинала, остаток превратили в обычные государственные ренты. По подсчёту Велде, в 1724 году государство платило по долгам около 87 миллионов ливров процентов в год, в 1717-м — около 94 миллионов. Бремя долга вернулось примерно к прежнему уровню.
Велде не считает Ло жуликом: компания вела настоящую торговлю, а сам Ло вложил не меньше 9,5 миллиона ливров во французскую недвижимость. По его оценке, при цене около 5000 ливров система при оптимистичных допущениях могла бы держаться. Ло выбрал 9000, и удерживать такую цену можно было только печатным станком.
Если вам интересны такие материалы, загляните в мой Дзен. Буду признателен за подписку.
Весной 1842 и 1843 годов в сёлах Зауралья, в Пермской и Оренбургской губерниях, повторялась одна и та же сцена. За неделю-две до Пасхи толпа крестьян приходила к волостному правлению и требовала выдать «запродажную грамоту». Писарь клялся, что такой бумаги нет. Тогда его начинали бить. Потом шли к священнику и обыскивали церковь.
Эти волнения вошли в историю как картофельные бунты. Чтобы понять, что за грамоту искали люди и при чём здесь картошка, нужно вернуться на несколько лет назад.
В 1839–1841 годах Россию поразили неурожаи и голод. Министерство государственных имуществ во главе с графом Павлом Киселёвым ведало государственными крестьянами — теми, кто жил на казённой земле, платил подати казне и считался лично свободным, без помещика над собой. Министерство решило, что от голода их спасёт картофель.
По данным историков В. А. Никитина и Г. Г. Павлуцких, циркуляры 28 апреля 1840 и 31 января 1841 года обязали отводить под картофель участки на казённой запашке, а где её нет — по одной десятине на волость. Сами авторы считают нагрузку ничтожной: по их подсчёту, одну сотку картофеля пришлось бы сажать сорока мужикам. Но сажать велели на общественной земле, а не на огородах, где крестьяне выращивали картофель раньше, и это ломало привычный севооборот. Посадку оформляли мирским приговором, решением сельского схода.
Приказ принесли люди, которых в деревне и так не любили. Реформа Киселёва перестроила сельское управление. Волостного писаря назначала губернская палата, а старшины и писари получили форменные отличия: галуны, фуражки, пуговицы. Жалованье им платили из мирских денег, подушные оклады выросли примерно на 20%.
Писари часто были единственными грамотными людьми на селе, брали деньги за любую бумагу и влияли на волостной суд. Когда эти «мироеды» появились в одежде, похожей на мундир, раздражению крестьян, по словам историков И. С. Менщикова и Т. Г. Павлуцких, не было предела.
На этой почве пошёл слух. По деревням говорили, что писари и чиновники тайно «запродали» мир барину. Барина звали по-разному: Министер, Министеров, Кульков, Киселев. Он заставит работать на барщине три дня в неделю, велит сажать «картофку», а бабам прикажет ткать казённое полотно. Деньги и мундиры писари будто бы получили как плату за предательство.
Доказательство продажи — «запродажная грамота». В некоторых версиях у неё была золотая строчка, отличавшая её от других бумаг. Если найти и уничтожить грамоту, мир останется вольным.
Картофель в этом слухе стал знаком будущей кабалы. Волостной писарь сообщал, что крестьяне отказываются составлять приговор о посадке и говорят: «Пусть черти попы, писаря разводят кабальные яблоки. Нам крестьянам они не надобны... Запродали в кабалу». Сходы Камышловского уезда записывали, что бумаги пришли от министра, а не от государя, и что они хотят остаться на прежних правах.
Священников подозревали потому, что именно они зачитывали в деревне указы и манифесты, обычно после воскресной службы. Объявления о продаже ждали на Пасху. Многие отказывались целовать крест, считая это присягой новому хозяину.
23 апреля 1842 года на базаре в Тамакулье разнесли слух о передаче помещику, и толпа убила писаря. Через два дня в Долматове крестьяне схватили волостного голову и потащили к реке у стен монастыря. Монахи вышли крестным ходом, вывели пленных из волостного правления и укрылись за стенами, а когда толпа собралась на штурм, выкатили пушки и дали холостые выстрелы. В сходках Камышловского уезда участвовало до 30 тысяч человек. В конце апреля пришли войска.
Пермская губерния на карте 1835 года. Внизу справа Камышлов, Долматов, Шадринск и Батуринское — места волнений 1842–1843 годов
В 1843 году волнения вспыхнули южнее. В селе Батурино под Шадринском в Чистый четверг три-четыре тысячи человек потребовали грамоту у приехавших чиновников. Те укрылись в каменной церкви вместе с солдатами, священниками и женщинами с детьми, около 150 человек. Крестьяне объясняли свою правоту так: если бы их отдал помещику сам царь, они бы смирились, но писари сделали это тайком от государя.
В Великую субботу больше четырёх тысяч человек подступили к церкви с возами соломы. С балкона чиновники снова уверяли, что грамоты нет и крестьяне остаются казёнными. Им не дали договорить. Начался штурм, исправник Черносвитов после холостых залпов велел стрелять боевыми, трое крестьян погибли. На четвёртый день Пасхи подошёл отряд с двумя пушками. Холостые выстрелы рассеяли толпу до пяти тысяч человек, около трёхсот тут же высекли.
В соседних сёлах грамоту искали в церквях, даже в алтаре. Священников обыскивали, пытали водой, держали в осаде по нескольку дней. Найти бумагу не мог никто: её не существовало.
По подсчёту Никитина и Павлуцких, подавление волнений 1842 года стоило крестьянам 69 убитых и 21 раненого, 421 человека осудили, и эти данные неполны. По делу 1843 года в Шадринском уезде проходило 4 800 обвиняемых. Около трёхсот зачинщиков в Шадринском и Челябинском уездах прогнали сквозь строй и сослали в Сибирь.
Общее число участников неизвестно. Историк Семён Экштут пишет о более чем 500 тысячах по всей России, а Никитин и Павлуцких считают преувеличенной даже цифру в 200 тысяч для одной Пермской губернии. Само название «картофельные бунты» придумали позднее; в народе эти события звали «заварохой» и «бунтовым годом».
Монахи сажают картофель у Гефсиманского скита на озере Селигер. Фото Сергея Прокудина-Горского, 1910
Картофель после этого никуда не делся. По словам Никитина и Павлуцких, через три года его посадки выросли в сотни раз, когда его стали принимать винокуренные заводы, «а потом и есть научились». По Экштуту, к началу XX века картофель прочно вошёл в русскую кухню, а губернии бунтов стали одними из главных картофельных районов России.
Если вам интересны такие материалы, загляните в мой Дзен. Буду признателен за подписку.
В 186 году до н. э. консул Спурий Постумий Альбин выслушал юношу, которого накануне выгнали из дома. После этого сенат дал консулам чрезвычайные полномочия, по Италии разослали эдикты, а почитателей Вакха, бога вина, начали арестовывать и казнить. Между этими событиями стоят показания одной женщины, бывшей рабыни Гиспалы Фецении. Всё, что известно о ней, рассказывает римский историк Тит Ливий.
Публий Эбуций, сын всадника, рос с матерью Дуронией и отчимом Титом Семпронием Рутилом. По словам Ливия, отчим растратил имущество пасынка и искал способ погубить его или подчинить себе. Мать объявила сыну, что дала за его выздоровление обет посвятить его Вакху: десять дней воздержания, потом омовение и святилище.
Возлюбленная Эбуция, соседка Гиспала, пришла от этой новости в ужас. Девочкой она сопровождала госпожу на те же обряды. По её словам, уже два года туда принимали только тех, кому не больше двадцати, а крики посвящаемых заглушали музыкой и барабанами. Она взяла с юноши слово не ходить.
Эбуций отказался от посвящения. Мать и отчим выгнали его из дома, и юноша ушёл к тётке Эбуции на Авентин. По её совету он наедине рассказал всё консулу.
Дэвид Робертс. Вид на Тибр с Палатином и Авентином, около 1863 года. На Авентине, по Ливию, жили Гиспала Фецения и тётка Эбуция.
Постумий проверял донос осторожно. Через тёщу Сульпицию он пригласил тётку Эбуцию, вошёл будто случайно и услышал от неё ту же историю. Потом позвали Гиспалу. Увидев в прихожей ликторов, почётную стражу консула, она, по Ливию, едва не лишилась чувств.
Сначала Гиспала уверяла, что больше ничего не знает. Консул ответил, что её рассказ ему уже передали. Она стала говорить, что лишь пугала любовника, а потом призналась, что богов, чьи тайны выдаёт, боится меньше, чем людей, которые растерзают доносчицу, и попросила выслать её из Италии. Постумий обещал ей безопасность в Риме и поселил в доме тёщи, перекрыв выход на улицу.
По словам Гиспалы, сначала таинства были женскими, проходили днём три раза в год, а жрицами по очереди становились почтенные замужние женщины. Кампанская жрица Пакулла Анния первой посвятила мужчин, своих сыновей, перенесла обряды на ночь и стала посвящать пять дней в месяц. С тех пор, утверждала Гиспала, там творились любые преступления, а тех, кто отказывался вступить в союз или участвовать в злодеяниях, убивали. Участников было почти как второй народ, и среди них были люди из знатных семей.
Подтвердить эти обвинения нечем: о них известно только из рассказа Ливия, написанного при Августе, больше чем через полтора века. Зато в показаниях Гиспалы было то, о чём потом говорили и сенаторы, и консул: тайные собрания по ночам, клятва при посвящении, свои жрецы, молодые участники и люди из знатных семей.
Постумий доложил сенату обо всём по порядку. Ливий пишет, что сенаторов охватил страх двух видов: за государство, потому что тайные союзы и ночные сборища могли нести скрытую опасность, и за себя, потому что в них могли оказаться их собственные родственники.
Сенат поручил консулам особое расследование, велел защитить свидетелей и наградами привлекать новых доносчиков. Жрецов искали по Риму и городкам Италии. Посвящённым запретили собираться, а прежде всего велели расследовать тех, кто сговаривался ради преступлений. Ночью по городу стояли караулы.
В речи перед народом, которую приводит Ливий, консул объяснил, чем опасны такие сходки. Предки не позволяли гражданам собираться без законного председателя, а здесь, по его словам, «этому собранию, законно созванному консулом при свете дня, будет противопоставлено другое, ночное». Он спрашивал, можно ли доверить оружие юношам, давшим такую клятву.
В Риме началась паника. Беглецов ловили у ворот, на многих донесли, некоторые покончили с собой. Ливий передаёт слух, будто вовлечено свыше семи тысяч мужчин и женщин. Это число предполагаемых участников, а не казнённых. Главарей схватили, и они сразу сознались.
Наказания разделили. Тех, кто только прошёл посвящение и повторил за жрецом клятву, но ничего не совершил, держали в оковах. Тех, кого признали виновными в насилии, убийствах, лжесвидетельстве и подделке завещаний, казнили. По Ливию, казнённых было больше, чем заключённых.
Бронзовая табличка с постановлением сената о вакханалиях, 186 год до н. э. Найдена в XVII веке у Тириоло в Калабрии, хранится в Музее истории искусств в Вене.
Решение сената дошло до нас и помимо Ливия. В XVII веке в Калабрии нашли бронзовую табличку с текстом постановления, принятого 7 октября у храма Беллоны. О вине в нём ни слова. Почитателям Вакха запрещено иметь общую кассу, руководителей, жрецов-мужчин, клясться друг другу и совершать обряды тайно. Любой обряд требует согласия городского претора и сената, а без особого разрешения на нём могут быть не больше пяти человек, из них не больше двух мужчин и трёх женщин. Нарушителям грозит дело, которое может кончиться смертью.
Историк Джульетта Штайнхауэр замечает, что постановление било прежде всего по устройству групп, а не по почитанию бога. Женщинам оно оставляло жречество, хотя у Ливия всё зло идёт от женщин и жрицы. Поэтому подробности его рассказа историки читают осторожно.
Гиспала и Эбуций получили из казны по сто тысяч ассов. Бывшая рабыня, которая боялась мести, получила право выйти замуж за свободнорождённого, не навлекая на мужа бесчестья, и защиту консулов и преторов. Её рассказ дал сенату картину ночных сообществ с клятвой и своими жрецами вне власти магистратов. Такие сообщества сенат и запретил.
Если вам интересны такие материалы, загляните в мой Дзен. Буду признателен за подписку.
