Флора и фауна

В декабрьском парке деревья стоят голые с ноября: берёзы, липы, клёны — одни тёмные ветки на фоне серого неба. А старый дуб снизу всё ещё одет. Макушка его гола, как у соседей, а нижние ветви, метра на три от земли, держат густую бурую листву.

Листья эти давно мёртвые. Они высохли ещё осенью, побурели, сделались жёсткими и ломкими и на ветру шуршат, как сухая бумага. Декабрьские метели трепали их не одну неделю, а сорвали немногие: почти все провисят до весны. Зачем же дубу эта мёртвая ветошь внизу, если наверху он от неё избавился?

Разгадка прячется под самими листьями. Отогните сухой лист у основания — там сидит живая почка, свёрнутый впрок будущий побег. И так у каждого черешка: под каждым сухим листом — своя почка. Сухой лист прикрывает почку, как плотная сухая изгородь.

Прятать почку есть от кого. Зимой в лесу голодно, и косуля, олень, лось обкусывают молодые побеги и почки — такой у них зимний корм. А почка зверю нежнее и сытнее сухого листа: в ней про запас сложены будущие листья. Сухой же лист бука и граба, дубовых родичей, — корм бедный и жёсткий.

Проверить это взялись датчане. В зимнем лесу, где кормились олени, разложили срезанные ветки бука, граба и дуба: одни в сухой листве, другие ощипанные. Голые ветки бука и граба звери объели заметно сильнее, чем те, что остались в своей сухой листве. А дубовые ели одинаково, с листьями и без.

А теперь взгляните, докуда поднимается эта рыжая юбка. Примерно до трёх метров — почти до той высоты, до какой зимой дотягивается зверь: косуля пониже, лось повыше. Выше трёх метров не достанет и лось, и там дуб листья не держит.

Больше того, наверху сухая листва дереву, похоже, во вред. Широкая крона, набитая мёртвым листом, сильнее ловит ветер и мокрый снег. В Калифорнии после зимней бури сучья чаще оказались сломаны у тех видов дуба, что держат сухой лист. Может быть, оттого макушка и сбрасывает лист осенью, как все соседи.

Выходит складно: листья там, где рот голодного зверя, а голо там, где грозит снеголом. Только дуб ничего не решает по осени. Низ его держит листья каждую зиму — такая уж у нижних веток привычка, та же, что у молодых дубков.

А сидит эта привычка не в земле и не в погоде, а в самой ветке. Это показал другой датчанин, только на буке, у которого та же привычка. Он срезал побеги с нижней части одного бука и с верхней и привил их на чужие корни.

А осенью деревца от одного и того же бука повели себя врозь. Те, что выросли из верхних побегов, листву сбросили. А те, что из нижних, остались в сухой листве и всю зиму шуршали ею на ветру.

Источник.

Струг тосковал. Это не была человеческая тоска в привычном людям понимании. Врановые плачут молча. Птица сидела, сжавшись в крошечный, несчастный комок, и её голова была опущена так низко, что казалось вся тяжесть этого мира давит на птицу сверху.

Струг скучал по ним. По своей стае. По тем самым трем грачам, которые отделились от основной группы и не бросили его в майский ливень. В его голове, наверное, крутились одни и те же воспоминания - вот они сидят вместе на раскисшем газоне, вот его друг бережно перебирает ему перышки на затылке, спасая от зуда, вот они делятся с ним последним дождевым червем.

Они тянули его как могли.

Они были его семьей.

А теперь их нет. Стая улетела, а он остался один в этой чужой, сухой комнате. Струг понимал, что для них он умер. Они больше никогда не прилетят. Его маленькое птичье сердце билось так сильно, что перья на груди заметно вздрагивали в такт этому стуку. Время от времени грача прошибала крупная, судорожная дрожь - он словно заново переживал тот удар о провода, когда его небо закрылось навсегда. Ему было невыносимо больно, но земля научила его молчать, чтобы не привлечь кошек. И этот беззвучный, запертый внутри крик одиночества был страшнее любой открытой раны.

Человек сидел рядом и чувствовал эти переживания каждой клеточкой кожи. Мужчина не лез к нему, не пытался гладить.

-Я буду здесь, Гошка,- тихо, одними губами прошептал двуногий.

Грач не шевелился при человеке. Никогда. Он просто сидел в темноте и моргал, глядя на двуногого.

Люди совершенно не понимают философию птичьей стаи. Они измеряют дикий мир своей, человеческой меркой, где ценность имеет только то, что приносит мгновенную выгоду.

Врановое братство устроено иначе.

Для грачей стая - это не просто механическое скопление тел ради совместной кормежки. Это сложнейшая социальная сеть, сотканная из взаимных обязательств, памяти и того, что человек назвал бы культурой. Стая - это единый организм с общей нервной системой.

Люди лучше контролируют себя будучи вне коллектива, а в массе толпы действуют зачастую необдуманно, опьяненные эффектом стада. Птицы наоборот - максимально собраны и эффективны именно в стае.

Когда Струг летал в небе, он был частью этого огромного черного разума. Когда он упал, этот разум ампутировал его, как загнивающий палец.

Философия стаи - это философия выживания через прагматичную верность. В ней нет места жалости в человеческом понимании, там нет сантиментов и пустых слез. Но там есть фундаментальный закон «ты - это мы. Но твоя смерть ослабляет нас всех».

Интересы стаи превыше всего. Стая ушла.

Но не вся.

У каждой птицы свой собственный характер и свои решения. Небольшая группа осталась вопреки этого фундаментального закона, даже когда их соратник утратил надежды выжить из-за нелепой, но такой трагичной травмы. Для них действовала только первая часть этого закона.

«Ты - это мы».

Именно поэтому сильные, здоровые птицы изо дня в день спускались к искалеченному Стругу на грязный асфальт. Возможно, они делали это не из абстрактного гуманизма. Возможно, они делали это потому, что Струг все еще оставался носителем их общей памяти. Он знал их воздушные тропы, помнил безопасные места для ночевок, узнавал в лицо врагов и друзей.

Каждая врановая птица - это архив знаний стаи. Бросить его - значило потерять часть себя.

Помогая калеке, здоровые грачи шли против сиюминутной логики выживания, но подчинялись высшей логике своего вида. Они до последнего удерживали Струга в своем кругу, делясь с ним едой и безопасностью. Они растянули его земную агонию на долгие три месяца, совершив настоящее эволюционное чудо. И то, что Струг в итоге дожил до августа, до этих человеческих рук - в большей степени их заслуга. Их. И тех людей, что подкармливали всю эту небольшую группу.

…Мужчина поднял глаза на Гошу.

-Они не считали тебя браком, Гош,- тихо сказал двуногий.- Они видели в тебе равного. Но теперь твоё место с людьми. Не с ними.

Настоящая стая никогда не оставляет своих.

Ни в небе, ни на земле.

В его птичьем сознании, лишенном человеческих абстракций, тоска была совершенно осязаемой. Это была не просто грусть - это было ощущение физического обрыва. Тысячи невидимых нитей, которые связывали его с небом, с ритмом стаи, с той самой птицей, что чистила ему затылок, теперь болтались в пустоте, истекая невидимой кровью.

Он сидел на ветке, и весь его мир сжался до размеров этой древесины. Перед ним вспыхивал один и тот же страшный кадр - вот небо наливается свинцом, вот его братья делают прощальный круг над тополями хрущевки, а он… он остается внизу, в грязи. Его крик, его гортанный призыв, который должен был взлететь вслед за ними, надрывисто застревал в горле, превращаясь в удушливый ком.

А после земля приучила его молчать, чтобы выжить. Сперва это молчание было осознанным, а после, когда пневмония и грибки сковали горло, молчание стало неизбежным. И теперь это вынужденное безмолвие сжигало его изнутри. Он не мог позвать их. Он не мог сказать им, что он жив. Для своей стаи Струг был мертв. Он погиб в тот майский день, а этот калека в деревянной коробке был лишь его блеклой, нелетной тенью.

Он не просто считал себя ущербным.

Он считал себя мёртвым.

И самое тяжелое, что те самые птицы, помогавшие ему эти три месяца, ничего не узнают о судьбе Струга. Их не было, когда двуногие забрали его с лужайки, для них Струг просто… исчез.

Каждый шорох за окном заставлял птичье сердце совершать безумный, болезненный кувырок. Слыша далекое, приглушенное карканье пролетающей мимо вороны, Гоша судорожно вскидывал голову. Его зрачок сужался до размеров игольного ушка. На долю секунды внутри вспыхивала безумная, дикая надежда - прилетели? Нашли?

Но за стеклом была лишь пустота и чужая цивилизация. И тогда он снова опускал голову, вжимая ее в плечи так глубоко, что казался уродливым черным наростом на суку. Сломанное плечо ныло - старый перелом словно аккумулировал в себе всю ментальную боль птицы, напоминая, за какую цену ему досталась эта душная, пахнущая сосной, безопасность.

Человек смотрел на Гошу и понимал - прямо сейчас на его глазах дикая птица хоронит свое прошлое. И этот процесс погребения свободы был страшнее любой физической раны. Двуногий просто протянул руку и положил раскрытую ладонь на бортик вольера, безмолвно говоря в темноту

«Я здесь. Я не верну тебе небо, но я разделю с тобой эту землю. До самого конца»

Врановые могут плакать молча. Без слёз.

Люди - нет.

Источник.

...Грохот въезжающей каталки разорвал тишину приемного покоя около двух часов ночи. Фельдшеры скорой суетились, колеса скрипели, а сирены на улице завывали так, будто в больницу привезли как минимум ядерный реактор.

-Доктор, принимайте экзотику!- закричал с порога молодой врач скорой.- Пациент, 25 лет. Вернулся три дня назад из «духовного тура» по странам Юго-Восточной Азии. Полный букет! Лихорадка под сорок, жуткие боли, бред. Твердит, что искал просветление у местных монахов!

Врач решительно подошёл к каталке, взял историю болезни и взглянул на пациента. На кушетке лежал бледный, взъерошенный парень в мятых льняных штанах, с деревянными чётками на шее и баночкой из-под детского пюре, намертво зажатой в кулаке. В мутной воде меланхолично шевелила усиками крупная речная усатая улитка.

Врача пробил холодный пот. Это было как дежа-вю. Перед ним лежало абсолютное, стопроцентное зеркало его собственной легкомысленной молодости.

-Ну привет… единомышленник…- тихо вздохнул врач, натягивая стерильные перчатки и маску.- Как тебя зовут?

Пациент приоткрыл мутные глаза, схватил доктора за рукав халата и прохрипел.

-Кеша…

-Рассказывай, Кеша, в какую священную лужу ты залез и что ты там съел ради очищения кармы?

-Доктор... Вода была... благословенной... Я просто... попробовал сырой местный деликатес... из горного ручья... Монахи сказали, это открывает третий глаз...

Врач меланхолично посмотрел на баночку с улиткой, затем на характерную сыпь на животе пациента, взял тонометр и повернулся к испуганной медсестре Людочке.

-Люда, объявляй по отделению «Код Жёлтый». У нас тут снова… классический случай клинического идиотизма. Распаковывай ПЦР-тесты. Сейчас мы будем закрывать его третий глаз и возвращать парня в суровую реальность!..

…И в этот момент мы остановим время, дорогой читатель, чтобы подробнее рассмотреть одну деталь картины, что предстала перед вами. А именно - человека в белом халате, с официальным бейджем лечебного учреждения, на котором было написано имя - «Вениамин».

…Спустя три года упорной учёбы, бесконечной зубрёжки латыни и сотен часов в анатомическом театре, Вениамин официально перестал быть «биологическим чернокнижником» и стал врачом-ординатором на кафедре инфекционных болезней. Из его квартиры исчезли сомнительные объекты, уступив место строгой медицинской дисциплине.

Веня больше не искал дзен в джунглях Амазонки, теперь его полем боя стал душный корпус городской клинической больницы, где вместо просветления выдавали направление на флюорографию.

И хотя последствия когда-то перенесенной амебы Фоулера не давали заскучать всему району, Вениамина искренне любили. Патоген знатно потрепал его нервную систему.

Науке известно, что этот микроорганизм проникает через нос прямо в обонятельный нерв и буквально устраивает пикник в лобных долях, из-за чего Веня регулярно страдал жесткими пространственными провалами. Он мог с абсолютно уверенным видом прийти на работу то в правление соседнего ТСЖ, то на склад местного супермаркета, пытаясь пропальпировать коробки с бананами. Окружающие относились к доктору с пониманием, любезно разъясняли, как добраться до больницы, после чего в срочном порядке дезинфицировали помещение хлоркой до состояния стерильной пустыни, просто на всякий случай.

А однажды дезориентированный Вениамин по ошибке зашел в гости к Глафире Паллне. Та в момент судьбоносного вторжения как раз принимала душ. Психика молодого врача в ту секунду не пошатнулась лишь по одной причине - он моментально забыл не только то, зачем пришел, но и то, как ушел. Твердая чугунная сковородка Глафиры Паллны, прилетевшая прямиком в темечко, стерла краткосрочную память почище любого медицинского амнезиака, обеспечив доктору легкое сотрясение и глубокий здоровый сон на коврике у двери.

-Ну что, Вениамин,- похлопал его по плечу седовласый профессор, тот самый, что когда-то вытаскивал Веню из лап алтайского бешенства.- Поздравляю с первым официальным суточным дежурством в приёмном покое. Помни! Инфекции не прощают легкомыслия. Но тебе ли об этом не знать…

Веня гордо поправил белоснежный халат, накрахмаленный до состояния легкого бронежилета, аккуратно пристроил в карман стетоскоп и занял стратегическую позицию за смотровым столом. Он чувствовал себя абсолютно готовым к любым биологическим угрозам. Собственная иммунная система доктора, переболевшая в свое время всем, от сурового легионеллеза до таежного хантавируса, напоминала закаленный в боях спецотряд антител, способный при случае отразить даже атаку инопланетной плесени.

И вот, дорогой читатель, мы возвращаемся в суровую реальность приемного отделения где Вениамин, стараясь не делать резких движений, с помощью длинного хирургического зажима аккуратно эвакуировал у пациента баночку с несчастным моллюском. На кушетке Кешу колотило с такой амплитудой, что деревянные четки на его шее издавали отчетливый треск, похожий на пулеметную очередь.

Просветленный турист судорожно пытался свернуться калачиком, пряча лицо от тусклого, безжалостного света больничных люминесцентных ламп.

-Доктор...- прохрипел Кеша, судорожно сглатывая слюну.- Монахи в джунглях Таиланда сказали... если съесть эту улитку живьем прямо у водопада, то очистишься от скверны западного капитализма... и воспаришь духом...

-Это хорошо, что там не было кандиру, дружок,- Вениамин, который сам когда-то «воспарял духом» на аппарате ИВЛ после кавказских летучих мышей, посмотрел на Иннокентия с бесконечным профессиональным состраданием.- Ну, капитализм ты, может, и победил, а вот местную фауну нет. Духом ты пока не воспаришь, а вот в реанимацию на лифте мы сейчас прокатимся. Людочка, готовь набор для люмбальной пункции. У нас тут ангиостронгилёз в чистом виде.

Пока Иннокентия оформляли в бокс, доктор Вениамин прочитал ординаторам экспресс-лекцию, от которой у будущих медиков зашевелились волосы под шапочками. Возбудитель этой экзотической жести - Angiostrongylus cantonensis, также известный как крысиный лёгочный червь. В дикой природе взрослые черви живут в легочных артериях крыс. Крысы испражняются, личинки попадают в почву, где их с удовольствием съедают промежуточные хозяева - пресноводные и сухопутные улитки или слизни.

Иннокентий, проглотивший сырого моллюска ради расширения ментальных горизонтов, совершил классическое биологическое преступление против собственного организма. Личинки червя, оказавшись в человеческом желудке, не стали покорно дожидаться действия соляной кислоты. Они мгновенно прогрызли стенки желудочно-кишечного тракта, вошли в системный кровоток и, повинуясь древним миграционным инстинктам, устремились прямиком в головной мозг. Все те, кто стал (или станет в ближайший месяц) счастливым обладателем нашей книги «Вениамин» с полной предысторией сегодняшнего инцидента, уже хорошо знают этот путь заражения, для всех остальных же я уточню отдельно - в медицине этот путь заражения официально называется алиментарным.

В теле человека червь совершает трагическую навигационную ошибку. Человек для него - биологический тупик. Личинки проникают в головной мозг, застревают там в тканях и мозговых оболочках, начинают хаотично мигрировать, прорубая себе ходы в сером веществе, а затем погибают, вызывая яростный иммунный ответ организма.

Симптомы у Кеши развивались строго по учебнику паразитологии, который Вениамин уже знал наизусть. Мучительная головная боль - Иннокентий кричал, что его череп изнутри пилят тупой ножовкой (результат миграции личинок и отека мозга). Парестезии и блуждающие боли - парень жаловался, что по его спине и ногам как будто ползают тысячи раскаленных муравьев. Менингеальный синдром - шея Кеши задеревенела, он не мог наклонить голову, а глаза косили в разные стороны из-за поражения черепных нервов.

Вениамин лично выполнил люмбальную пункцию. Когда спинномозговая жидкость капнула в пробирку, Веня направил её в лабораторию.

Результат пришел через двадцать минут - в ней был обнаружен колоссальный, запредельный уровень эозинофилов (особых лейкоцитов, отвечающих за борьбу с паразитами). Это был стопроцентный маркер эозинофильного менингита.

Утром в палату интенсивной терапии на обход величественно зашел седовласый профессор. Изучив историю болезни многострадального Иннокентия и заметив в графе «лечащий врач» до боли знакомую подпись, врач медленно закрыл папку. Он приспустил очки на кончик носа и посмотрел на Веню взглядом человека, который уже ничему не удивляется в этой жизни.

-Вениамин...- тихо сказал тот.- У меня к тебе только один вопрос. Ты их ментально призываешь? Этот червь встречается в Юго-Восточной Азии! У нас в Москве за последние десять лет было два таких случая, и оба раза в это время ты либо лежал в больнице, либо теперь здесь дежуришь! Ты транслируешь в космос какие-то паразитарные вибрации?!

-Профессор, я просто собирал анамнез,- скромно опустил глаза Веня.- Пациент сам съел тайскую улитку.

Профессор тяжело вздохнул, потер уставшие от бессонных мыслей виски и развернулся к притихшим интернам, которые ловили каждое слово светилы.

-Учитесь, молодёжь. Перед вами классический пример того, что бывает, когда эзотерика побеждает здравый смысл. Вениамин, веди пациента. Схему лечения ты, я полагаю, знаешь лучше всех нас вместе взятых.

Терапия ангиостронгилеза в медицинской практике - это ювелирное хождение по минному полю с завязанными глазами. Главный парадокс заключается в том, что убивать червей в мозгу антигельминтными препаратами (вроде празиквантела) категорически запрещено на первом этапе. Если уничтожить всех личинок разом, их одновременная гибель в тканях мозга вызовет такой мощный анафилактический и воспалительный шок, что мозг пациента просто превратится в желе, и парень умрёт.

Вениамин назначил Иннокентию ударные дозы гормонов внутривенно. Задача - максимально погасить аллергический пожар, который организм устрил вокруг погибающих личинок, и снять смертельно опасный отёк мозга.

Чтобы снизить дикое внутричерепное давление и избавить Кешу от разрывающей головной боли, Веня каждые два дня аккуратно выводил небольшие порции ликвора, принося пациенту мгновенное облегчение.

Кеше капали мощные обезболивающие, противосудорожные и седативные препараты, чтобы дать измученной нервной системе отдохнуть.

Через две недели правильной гормональной терапии личинки червя в голове Иннокентия окончательно погибли и рассосались без системного взрыва. Головная боль утихла, косоглазие прошло, а сознание парня полностью очистилось от буддийского тумана.

В день выписки Иннокентий стоял перед доктором Вениамином, бледный, похудевший, но абсолютно искренний в своём раскаянии.

-Доктор Вениамин...- тихо сказал Кеша, пожимая Вене руку.- Вы спасли мою жизнь. Я понял... Истинное просветление - это не сырые улитки. Это доказательная медицина и правила гигиены.

Веня тепло улыбнулся, похлопал парня по плечу

-Прекрасно, юноша! Напомните теперь, вы кто и при чем здесь улитки?

Иннокентий замер на месте. Несколько раз растерянно моргнул, пытаясь осознать, не является ли это финальным психологическим тестом от инфекциониста. Затем медленно развернулся и молча удалился по больничному коридору, решив больше не испытывать судьбу.

А потерянный и озадаченный Вениамин с легким вздохом вернулся на медицинский пост. Да, коварная амеба Фоулера не проходит бесследно для человеческой памяти. Мозг доктора стер Иннокентия из кратковременного хранилища данных быстрее, чем тот успел дойти до гардероба.

Источник.

Птица, которая станет символом помощи врановым. А, быть может, и не только им.

Грач, выживавший три месяца на земле со сломанным крылом.

Со страшными диагнозами, что даже врач оценил его шансы, как небольшие.

Струг для своих.

Гоша для нас.

Грач, прошедший через ад, чтобы сплотить всех нас вокруг идеи помощи птицам.

Вчера мы собирали средства, создав кубышку, из которой будем оплачивать лечение и реабилитацию птиц, кого по тем или иным причинам приютили те, кто денег на лечение не имеет.

И мы вчера сделали невозможное.

Мы собрали 90,000 рублей!

Это просто невероятно.

Теперь мы готовы помогать не словом и советом, а настоящим делом. Конечно, основной поток подопечных пойдёт весной, в сезон слётков. Но мы с вами готовы уже сейчас! Как минимум, на сегодняшний день, девять птиц получат полную поддержку лучшего, на мой взгляд, врача-орнитолога, полный комплекс диагностики и лечения под кураторством проекта.

Это из рассчета 2500 рентген,

5000 консультация врача,

Остальное на лекарства, пеленки и пр. расходники.

Мы изменим мир к лучшему, друзья.

Вы - герои.

А Гоше уже лучше.

Он даже пытается открыть дверь, чтобы сбежать. Целый день.

Источник.

Сифонофора аполемия (Apolemia uvaria) не укладывается в рамки привычных биологических стандартов, согласно которым крупное животное должно обладать единым сердцем, парой глаз и монолитным скелетом. Этот обитатель глубоких вод Мирового океана официально удерживает статус самого длинного живого организма на планете, оставляя далеко позади синих китов и гигантских медуз. Общая протяженность этой чешуйчатой ленты достигает… сорока пяти метров! Что сопоставимо с высотой пятнадцатиэтажного дома.

Природа создала этот подводный феномен по принципу модульного конструктора. Аполемия - вовсе не индивидуальный червь, а колоссальная коммунальная республика, собранная из миллионов специализированных организмов-зооидов. Каждый такой живой кирпичик намертво прикреплен к общему центральному стволу, сквозь который проходят общие нервные пути и питательные каналы. Жить самостоятельно эти полипы не умеют - они настолько глубоко распределили между собой обязанности, что превратились в единую живую фабрику, где одни модули отвечают исключительно за движение, другие работают ртами, а третьи формируют оборонительный периметр.

Навигационный и двигательный комплекс этого поезда расположен в самом его начале. Там сидят ровные шеренги прозрачных плавательных колоколов (нектофоров), которые непрерывно пульсируют, выталкивая воду и утягивая за собой всю бесконечную белковую гирлянду. Вся остальная часть аполемии представляет собой тончайший, глянцевый канат буровато-белого цвета, от которого во все стороны отходят миллионы микроскопических щупалец. Под водой эта конструкция выглядит как гигантская, светящаяся в полумраке спираль, лениво дрейфующая в толще воды на глубине сотен метров.

Её щупальца густо усеяны стрекательными клетками, заправленными сильнейшим коктейлем из нейротоксинов. Разворачивая свою сорокапятиметровую сеть среди океанических течений, сифонофора превращается в непреодолимую стену смерти для мелкого криля, глубоководных креветок и мелких анчоусов. Стоит неосторожному рачку задеть прозрачную нить, как костяные гарпуны клеток намертво фиксируют добычу, мгновенно парализуя её нервную систему. После этого ловчие модули сокращаются, передавая еду в ровные ряды питающих ртов-желудков, которые переваривают обед прямо в открытом море, распределяя питательный бульон по всей длине колониального государства.

За деторождение в этом поезде отвечает отдельная каста полипов - гонозооиды. В определенные периоды, синхронизированные с глубоководными течениями, они выбрасывают в толщу океана миллионы микроскопических половых клеток.

После оплодотворения в воде формируется крошечная плавающая личинка. Едва закрепившись в толще воды, этот эмбрион запускает уникальную программу непрерывного почкования - он начинает бесконечно делиться сам в себя, но новые модули не уплывают, а остаются намертво прикрепленными к центральной оси. Первые отпрыски трансформируются в пульсирующие двигательные колокола, следующие вытягиваются в бесконечные ядовитые нити, а третьи открывают свои гастрономические рты. Молодая аполемия включает свои живые двигатели и отправляется в свое бесконечное кругосветное плавание по океанским безднам, отращивая свои сорок пять метров живой ткани.

Источник.

В общем…

Если вы перепутаете свою жену с проходящей мимо соседкой - это будет последний день в вашей жизни. Так вот путать птиц тоже постыдно.

Вот вам памятка-определитель. Скачиваем, распечатываем, при необходимости - ставим обои на смартфон или наносим татуировку на руку.

Источник.