Соло - лишь шорты, гамаши и поло. Крым мой, 14
ДРУГОЙ КРЫМ. ЧАСТЬ 5.1. АЛУШТА. МАШИНА ВРЕМЕНИ 3
Человек с ДЦП — сам по себе машина времени, у которой нет времени. И день — как год, и век — как миг.
Проверить можно, только пойдя. Пятнадцать минут серпантина даже с моей походкой, а с ней и вовсе никто не встанет между мной и соседним забором.
Последний раз я приезжал в Партенит в рамках большого турне по Крыму, в октябре 2017-го. Речь об этой поездке в моём повествовании пойдёт ещё не раз, сейчас её алуштинская часть. К тому времени инфраструктура санатория «Крым» уже пришла в упадок, и на прежнем «генеральском» уровне оставались лишь медицинская составляющая, старый парк и, самое главное, врачи. Среди них был ставший мне друг заведующий пятым отделением, «Шаман»: полковник медицинской службы, прошедший горячие точки. Он щедро делился с отдыхающими своим даром, и ощутимая его доля досталась и мне, за что я буду благодарен ему всю оставшуюся жизнь. Квартиру я снимал рядом с санаторием, ходил туда на процедуры и на индивидуальные сеансы Шамана. Старый парк отдавал мне жизнь, умирая при этом сам.
В конце пребывания я пригласил целителя в ресторан «Подсолнухи» у самой проходной санатория, где хороша русская кухня и славятся царские настойки. Именно там и началась эта история. Пусть меню нашей трапезы и счёт за неё останутся тайной, но те, кто с ним знаком, уверены: такое вполне могло произойти.
Прощались мы затемно. Шаман ушёл нетвёрдой походкой своих котов; дома их десять, и каждый, по его словам, ходит тверже хозяина. Врачи, на которых держались здравницы, уходят походкой котов; возможно, это единственный достойный способ. Я же перешёл дорогу, к забору, за которым ждала здравница с именем художника.
Царская настойка умеет главное: убирать лишнее. Суету, счёт минут, привычку спорить с собственной походкой, она оставляет основное, которое заговорило первым, раньше меня, распустив хвост.
Павлин. Живёт в «Айвазовском» тридцать лет, ровесник моего взрослого возвращения в Евпаторию, той самой остановки вне хронологии. За тридцать лет здесь сменились эпохи, хозяева и директора, а он остался: единственный сотрудник, у которого нет должности и нет увольнения. После царской настойки я начал понимать павлиний без словаря.
Начал он с генеалогии, как и положено дворянину. До девяносто первого это был дом отдыха при Верховном Совете: место выбирал сам Брежнев, первый корпус встал к сезону шестьдесят четвёртого, а хозяйствовал там человек, чья подпись четверть века стояла под каждым указом: секретарь Президиума Верховного Совета СССР Георгадзе. Подпись, о которой пел ещё Высоцкий. Потом наступил восемьдесят второй. Брежнев умер, и через тринадцать дней не стало хозяина этого берега. Дорога его завершилась обыском на подмосковной даче, где нашли караты; саму дачу он успел превратить в филиал пушкинского музея. Официальная версия гласит: сердце. Неофициальную повторяют шёпотом, как и положено тайне.
Вспомните «Родину» в Мисхоре и мои любимые сериалы. Тогда «Охотники за бриллиантами» смотрелись историей о чужой Москве. Теперь я стоял в её декорациях: дело, о котором снят сериал, докатилось и до этого берега. Бриллиантовая эпоха кончилась не только в Москве. Она кончилась за соседним с Партенитом забором.
Дальше время здесь мерилось не годами, а хозяевами. Здравницу на сорок девять лет взял в аренду мариупольский «Азовинтех», братья Таруты вдохнули в неё вторую жизнь, и роскошь на берег вернулась так, будто её и не отменяли. Потом время развернулось и отобрало вспять: национализация, конвейер директоров, увядание. Я это время вижу не из хроники, а из собственной биографии. До 2010-го я здесь не был: эта десятилетка прошла мимо меня, как мимо забора, за которым всё равно идут церемонии. Зато в 2015-м я застал её закат: роскошь ещё держалась на ногах, как усталый генерал на параде. Потом держаться продолжал только старый парк.
Нынешняя же страница пишется в другом темпе: время, которое здесь когда-то шло медленно, потому что было богато, снова поспешило — миллиарды инвестиций возвращают берег к жизни. До прежнего великолепия, увы, уже не добраться. Но, может, оно и не нужно: у каждой эпохи свой берег.
Свой нынешний день я прошёл пешком, как учил меня рецепт, который мне никто не выписывал: никуда не спешить. Парк «Парадиз»: двадцать пять гектаров, тысяча пятьсот деревьев, триста реликтовых видов. Дорога Раевских, начавшаяся на серпантине, кончилась здесь лестницей имени графа и памятником ему внизу. Дорога не кончается, она меняет владельцев.
По пути мне встретилось то, чего нет больше нигде. Памятник Хрущёву: бронзовый, в шляпе и плаще, он сидит на скамейке с котом. Единственный в стране памятник генсеку, и, зная Партенит, я понимаю, почему кот: местные коты считаются главной нацией после художников, и скульптор просто написал портрет местности. Вторая половина скамейки пустая: каждый может присесть рядом с человеком, который отдал этот берег простым смертным, а не начальству. Я присел. С котом мы поняли друг друга быстрее, чем я с павлином.
Японский сад тихий, по-восточному сдержанный. В оливковой роще в траве матовые шары, которые загораются с сумерками: роща готовит ночь заранее, как хорошая хозяйка. Посейдон стоит на воле: трезубец, вода, нетронутый сон. К морю уходят понтоны, и на них играют свадьбы: белые платья на досках над тёмной водой. Когда-то забор здесь делил берег на власть и остальных, теперь этот же берег держит над водой свадьбы всех желающих. Заборы в море не работают, я проверял. Море не признаёт собственности — оно умеет только делиться.
Вертолётную площадку я нашёл ближе к вечеру, она для тех, кому даже серпантин кажется слишком медленным маршрутом. Мне же медленность досталась бесплатно, со скидкой за диагноз, и я ею горжусь больше любой площадки.
А павлин довёл экскурсию до конца. Он показал мне всё, о чём я написал бы по-другому, и в этом вся правда о проводниках: у коренного жителя не бывает повторов маршрута. Он вёл меня неторопливо, распуская хвост на каждом повороте, и я слушал. Не всё понял, но главное, кажется, да: он рассказывал не о парке. Он рассказывал о том, как это всё пережить.
Пушкин назвал это место «Парадиз» и остался охранять. Я проверял. Это не название, это диагноз местности, с которым не спорят.
День уложился в год, а век на миг растворился. Машина времени отработала смену и распустила хвост.
С человеком, который идёт медленно, павлин говорит иначе. Им не стыдно рассказать лишнее.
ДЦП — это книга твоей жизни. И как её написать — решать только тебе.
