Киберпанк

Он лежал на мешках с мукой под самой крышей склада и по очереди проверял, что у него есть. Поясница была. Плечи были, оба, и каждое жаловалось отдельно. Ладони горели. Икры свело так, будто ночью кто-то накрутил их на палку. Мука набилась в волосы, в уши, под ногти, и во рту стоял сладковатый хлебный привкус.

За стеной уже скрипели тележки.

«Четыре сорок одна», — сказал Нексус-09.

— Я не спрашивал.

«Вчера тебе назначили время. До навеса четыре минуты ходьбы. По лестнице с твоей скоростью шесть».

Марк сел, и поясница сказала ему все, что о нем думает. Термос лежал рядом, под боком, завернутый в пуховик. Ночь он пережил в тепле, между мешками и человеком.

— Слушай, — сказал Марк, нашаривая ботинки. — Ты считать умеешь лучше меня. Считай.

«Что считать?»

— Все. Мешки, деньги, лестницу эту проклятую. Долг тоже считай. Я десять лет ничего не считал, жил на глазок. Как пойдет. Вот и пришло. Хочу видеть цифрами, двигаюсь я куда-нибудь или опять стою.

«Принято. Отчет раз в неделю?»

— Раз в неделю. И без утешений.

«Утешений в моих данных нет».

— Вот за это я тебя и ценю, — сказал Марк и полез вниз.

---

Сол ждал под навесом, один, у остывшей с ночи плиты. Грузчики еще не подошли. Перед ним на лавке стояли две жестяные кружки, и над обеими поднимался пар.

— Пять ноль три, — сказал Сол. — Три минуты я тебе прощаю, потому что первый день и ты еле ходишь. Садись. Рассказывай про проход.

Марк сел, взял кружку. Чай был черный, сладкий, с какой-то травой.

— Ну, смотрите. Там у вас встречный поток в узком месте. Груженый идет к складу, пустой от склада, и оба через одни полтора метра. Каждая встреча это секунд двадцать простоя. За смену таких встреч...

— Погоди. Какой поток? Какой простой? Там Митька с Толстым лбами упираются, я это и без тебя вижу.

— Это и есть поток.

— Это два дурака в проходе.

— Два дурака это случай, — сказал Марк. — А когда два дурака каждые три минуты, это уже устройство. Оно у вас так устроено, что они обязаны упереться. Хоть профессоров туда поставьте.

Сол поскреб щетину.

— Словами ты объясняешь, как наш сборщик проценты. Вроде все по-нашему, а ничего не понятно. Нарисовать можешь?

Он вытащил из кармана фартука плоский плотницкий карандаш, оторвал от рулона кусок бурой оберточной бумаги и расстелил на лавке.

Марк взял карандаш. Посидел над бумагой. Провел линию: причал. Линия вышла кривая, неуверенная, как у ребенка. Он провел вторую, склад, и она получилась не лучше. Десять лет он не держал в руке ничего, кроме педали, багра и ложки.

— Художник, — сказал Сол без злобы.

— Сейчас. Разойдусь.

Он нарисовал рыбные ряды, навес, баржу. Стал вести дорожки грузчиков и на третьей заметил, что линии пошли ровнее. Гораздо ровнее. Уверенные, быстрые, с нажимом там, где поток густой, и тонкие там, где редкий. Рука сама знала, где нажать.

Потом он заметил, какая это рука.

Карандаш был в левой. Он не помнил, когда переложил.

Класс. Желтые стены, запах мела и мокрых валенок. Учительница стоит над ним, большая, и постукивает линейкой по своей ладони. «Берн. В какой руке у нас карандаш?» Ему семь, и он знает правильный ответ, и перекладывает карандаш в правую, и буквы сразу становятся чужими.

Марк посмотрел на свою левую руку, как на знакомого, которого не видел тридцать лет. Потом на правую. Правая лежала на колене и ничего не хотела.

— Ты чего застыл? — спросил Сол.

— Ничего.

Он оставил карандаш там, где тот был, и дорисовал.

Теперь бумага говорила сама. Толстые линии от баржи вдоль воды к складу. Тонкие обратно, за рыбными рядами. Крестик на углу, где стояла тележка. И еще Марк нарисовал то, о чем вчера не сказал, потому что вчера этого не видел, а на бумаге оно вылезло само: лед.

— Вот тут, — он ткнул карандашом, — у вас ледник. А рыбные ряды тут. Лед таскают через весь рынок, поперек всех, каждые полчаса. Он тает по дороге и течет под ноги. У вас поэтому в проходе всегда скользко. Рыба тут ни при чем.

Сол наклонился над бумагой. Смотрел долго, шевеля губами, водил толстым пальцем по линиям.

— Двадцать лет, — сказал он наконец. — Двадцать лет я на это смотрю каждое утро. И ни разу не видел.

— Вы изнутри смотрели. Изнутри не видно. Надо сверху.

— А ты, значит, сверху.

— Я двенадцать лет сидел перед картой размером со стену. Это все, что я умею, если честно. Таскать вот вчера научился.

Сол хмыкнул, аккуратно взял бумагу за углы и понес к столбу у плиты. Достал из фартука гвоздь, вдавил большим пальцем.

— Пусть висит. Буду привыкать сверху смотреть. — Он обернулся. — А ты левша, что ли?

— Нет, — сказал Марк. — Правша.

Он сам услышал, как это прозвучало, и добавил:

— Вроде бы.

---

«Неделя 1. Мешков за смену, в среднем: 44. Лестница склада, 28 ступеней: 3 остановки. Наличные: 140. Долг: 47 501, рост за счет процентов. Носитель: стабилен, 7 прогревов. Журнал поста 42 запрашивали с Плато, один раз, во второй день вечером. Запрос не сохранен».

— Стоп, — сказал Марк. — Последнее повтори.

Он сидел на причале, свесив ноги над водой, и ел хлеб с копченой рыбой. Был вечер, туман над Танаисом стоял розовый от фонарей.

«Журнал поста 42 запрашивали с Плато. Запрос пришел в обход диспетчерской. Тот, кто смотрел, не оставил следа в журнале запросов».

— А ты откуда знаешь, если следа нет?

«Я был в сети, когда его читали. Чтение видно, пока оно идет».

— И кто это?

«Данных нет».

— Чистильщики?

«Чистильщики запрашивают через диспетчерскую. Это другой уровень допуска. Выше».

Марк перестал жевать. Выше чистильщиков он никого себе не представлял. Выше было только небо над облаками, а на небо он последние десять лет старался не смотреть.

— Ладно, — сказал он. — Смотрели один раз?

«Один».

— Тогда доедаю.

Он доел. Но рыба уже была не такая вкусная.

---

Платил Сол по субботам, из жестяной коробки от печенья.

Грузчики подходили по одному, Сол отсчитывал мятые купюры, слюнявя палец, и каждому что-нибудь говорил. Толстому сказал, чтобы спину берег. Мите сказал, чтобы отнес матери и за карты не садился. Потом достал из-под лавки толстую конторскую книгу в клеенчатой обложке, раскрыл и взял ручку. Настоящую, чернильную.

— Ну, — сказал он Марку. — Неделю отходил, не сбежал, не помер. Пишу тебя. Фамилия?

Марк открыл рот и закрыл.

Фамилия была простая, четыре буквы. Только к этим четырем буквам был привешен номер, а к номеру сорок семь тысяч долга, три предупреждения о простое и два безупречных механизма с белыми фонарями.

— Марк, — сказал он. — Просто Марк. Можно так?

Сол посмотрел на него поверх книги. Не удивился.

— У меня тут полкниги «просто». — Он повернул разворот к Марку. — Гляди. Вот «Толстый». Вот «Зоя с ледника». Вот «Митя, сын Раи». Вот этот вообще «Немой», а он, между прочим, болтает так, что уши вянут. Фамилию скажешь, когда захочешь. Или не скажешь. Мне фамилия мешки не носит.

Он вывел крупно, с нажимом: «Марк. Грузчик». Поставил число.

Марк смотрел, как сохнут чернила. Имя было написано рукой, криво, с жирной точкой в конце. Ни одного номера рядом с ним не стояло.

— Чего уставился? — спросил Сол. — Ошибку нашел?

— Нет. Давно меня никуда не записывали.

— А, это у нас быстро. Записывают быстро, вычеркивают еще быстрее. — Сол сунул ему в ладонь купюры. — Сто сорок. Сапоги себе купи, у Немого на углу, скажешь, что от меня. В этих ты до зимы ноги оставишь.

---

«Неделя 2. Мешков за смену: 58. Лестница склада: 2 остановки. Наличные: 195, после покупки сапог. Долг: 47 691. Носитель: стабилен, 14 прогревов. В журнале поста 42 приказ: оператор 884-Берн уволен за систематический простой. Метка будет закрыта через семь суток. Долг после закрытия метки передается службе взыскания».

Об этом он узнал в четверг, на лестнице склада, с мешком на плече.

— Уволен, — сказал Марк и остановился. Это была незапланированная остановка, и Нексус-09 потом внес ее в отчет. — Два года я им в тумане дроны водил. Ни одного борта не уронил. Ни одного! А потом один раз вышел погулять, и на тебе, систематический простой.

Митя, который поднимался следом, уперся мешком ему в спину.

— Ты с кем?

— Сам с собой. Привычка. Я один долго жил.

— А, — сказал Митя. — У меня дед такой был. С радио разговаривал. Радио ему, правда, не отвечало.

— Повезло деду.

Наверху Марк сбросил мешок, отдышался и спросил шепотом:

— Что значит «передается службе взыскания»?

«Служба взыскания ищет должника по учетке и по последнему адресу. Адрес в твоей записи: студия над распределительным щитом, сектор девять».

— То есть домой мне нельзя.

«Через семь суток там будут ждать».

Марк постоял, глядя в слуховое окно на туман. В студии осталось немного. Кружка. Одеяло. Коробка с какими-то проводами. Фотография родителей в рамке, которую он два года собирался повесить и так и не повесил.

Фотографию было жалко.

— А сейчас? До закрытия?

«Камера в подъезде работает. Твое лицо под флагом».

— Понял. Значит, не было у меня фотографии.

Он пошел вниз за следующим мешком. До конца смены он ни с кем не шутил, и Сол дважды посмотрел на него, но спрашивать не стал.

---

Беда пришла, откуда Марк ее ждал. С вытяжки.

Каждое утро в пять он ставил термос на кронштейн у трубы. Каждый вечер снимал. Сол знал. Грузчики привыкли и считали, что у новенького больной желудок и он греет какое-то лекарство. Марк не спорил.

В тот день он вернулся от баржи и глянул наверх. Кронштейн был пустой.

Он не помнил, как оказался под навесом.

— Зоя! Зоя, тут термос стоял!

Зоя, посудомойка, обернулась от корыта. Руки у нее были по локоть в пене.

— Стоял. Закопченный весь, смотреть страшно. Я сняла помыть. Чего орешь?

Термос лежал на столе у корыта, на боку, открытый. Из горлышка к краю стола подбиралась тонкая черная нитка.

«Тридцать один градус, — сказал Нексус-09. — Падает. Носитель у края емкости. До воды сорок сантиметров. Вода мыльная».

Марк схватил термос, поставил стоймя, ладонью закрыл горлышко. Гель был прохладный и липкий, и там, где он коснулся кожи, в голове на секунду стало очень тихо и очень ясно, как тогда, в цеху.

— Ты его внутри мыла?

— Не успела. Там у тебя гадость какая-то, я вылить хотела. Что ты в нем держишь, деготь?

— Лекарство, — сказал Марк. — Дорогое. От желудка.

— От желудка, — повторила Зоя и посмотрела на него так, как смотрят на мужиков, которые врут про желудок. — Ну и держи свое лекарство при себе, раз дорогое. Нечего по моей кухне расставлять.

Марк отошел за навес, сел на ящик и прижал термос к животу, под пуховик. Руки опять тряслись, как в лифте.

«Тридцать три. Растет. Потерь массы нет».

— Сорок сантиметров, — сказал Марк. — Еще минута, и она бы тебя в корыто.

«Да».

— И ты молчал.

«Ты был у баржи. Гарнитура в кармане пуховика, пуховик висел на гвозде. Через носитель я говорю, пока он рядом с тобой. Я был на столе».

Марк долго сидел, грея термос собой. Дурацкая железная банка. Она не пускала внутрь его собственное тепло. Ее надо было открывать, ставить, прятать, и любая Зоя с тряпкой могла закончить всю историю за полминуты.

Он подумал то же, что на террасе, только теперь додумал до конца. Носить на себе. Прямо на теле, под одеждой, чтобы грелось от него и чтобы голос не пропадал. Плоское что-нибудь. С застежкой. Чтобы не текло и не давило.

Сам он такого не сделает. Он умел рисовать линии и носить мешки.

Нужен был человек с руками.

— Два коротких, — сказал Марк вслух, сам себе.

---

«Неделя 3. Мешков за смену: 61. Лестница склада: 1 остановка, запланированная. Наличные: 340. Долг: 47 882. Носитель: стабилен, 21 прогрев, 1 происшествие. Метка 884-Берн будет закрыта через сутки».

Человека в светлой куртке грузчики звали Чистым. Приходил он по вторникам.

В этот вторник он, отсчитав с Сола обычное, не ушел. Постоял, глядя в планшет. Потом поднял глаза и нашел ими Марка, который как раз ставил мешок.

— Новый у тебя, — сказал Чистый Солу. Голос у него был мягкий, вежливый, диспетчерский. — Третью неделю вижу. В книге он как?

— Марк.

— Это имя. А учетка?

Марк стоял с мешком в руках и чувствовал, как по спине под свитером ползет холодная капля. В десяти шагах, на кронштейне у трубы, стоял термос. В термосе лежало то, за чем приходили с белыми фонарями.

— Племянник мой, — сказал Сол, не моргнув. — Сестрин. С верхних террас, там работы нет, вот к дядьке и прибился. Учетка у него в порядке, только на что она тебе? Он мешки носит, кредитов не берет.

— Племянник, — повторил Чистый. Он посмотрел на Сола, широкого, темного, с перебитым носом. Потом на Марка, рыхлого, белесого, с тяжелым подбородком. — Похож.

— В мать пошел.

— Бывает. — Чистый что-то тронул в планшете. — За племянника, Сол, отдельно. Двадцать в неделю. Семейным у нас скидок нет.

Сол молчал секунды две. Потом полез в карман ватника и отсчитал еще.

Когда светлая куртка растворилась в тумане, Марк подошел.

— Сол. Я верну.

— Мешок поставь, чего ты с ним обнимаешься.

— Я серьезно. Двадцать в неделю из моих. Это мой хвост, не ваш.

— Твой хвост, — сказал Сол, — это когда я тебя спрошу, от кого ты бегаешь. А я не спрашиваю. Заметил?

— Заметил.

— Вот и не лезь в мою бухгалтерию. — Он вытер руки о фартук, посмотрел на бумагу с линиями, которая третью неделю висела на столбе, уже в жирных пятнах. — Твоя схема мне за эти три недели дала мешков двести сверху. Толстый перестал спину рвать. Зоя лед больше не таскает через весь рынок. Двадцать в неделю я с этого плачу и еще остается. Так что это не я тебя кормлю. Это мы с тобой в расчете. Понял разницу?

— Понял.

— Ни дзака ты не понял, — сказал Сол. — Иди работай, племянник.

Марк пошел. На лестнице склада он поднялся без остановки, сам этого не заметил, и узнал только из отчета.

---

Туман в ту ночь лег такой, какого Марк не видел за все два года на посту.

К пяти утра рынок стоял. Фонари на шестах висели в молоке желтыми кляксами, в трех шагах не было видно собственной тележки. Грузчики сидели под навесом и пили чай, потому что носить было нечего: баржа со льдом и рыбой не пришла.

— Стоит на рейде, — сказал Сол, вернувшись от причала. — Шкипер говорит, не пойдет, пока не развиднеется. Боится сваи снести. Ялики с рыбой тоже встали, шесть штук, болтаются где-то у старых кранов и орут друг другу. Берега не видят.

— А рыба? — спросил Митя.

— А рыба к обеду протухнет. И лед потечет. И я с этого рынка завтра пойду по миру, вместе с вами.

Марк сидел с кружкой и слушал туман.

Сквозь туман шел звук, который он знал лучше, чем собственное дыхание. Глухой щелчок реле, далеко и высоко. Пауза. Еще щелчок, левее. А между щелчками, если долго смотреть в молоко, там, наверху, на секунду проступало слабое зеленоватое пятно. И гасло.

Маяки работали. Туман не туман, а где-то наверху три десятка таких же, как он, давили ногой на педали, и лазеры били вниз, в коридоры, каждые сорок секунд.

Он знал, где стоит каждый пост над рекой. Знал, куда бьет каждый луч. Он два года слушал их перекличку в гарнитуре.

— Сол, — сказал Марк. — Лодка есть?

— На кой тебе лодка? Ты плавать-то умеешь?

— Плохо. Мне не плавать. Я ялики приведу.

Под навесом стало тихо.

— Ты в этом молоке руку свою не найдешь, — сказал Толстый.

— Руку не найду. А тридцать девятый пост найду. — Марк показал кружкой вверх и влево. — Вон он, слышите, щелкает? Он бьет в коридор над старыми кранами, как раз где ваши ялики. Зеленое пятно на воде, каждые сорок секунд. Сорок первый бьет вон туда, ближе к нам, над третьей сваей. А между ними тридцать шестой, он косой, он над фарватером. Если идти от пятна к пятну, придешь точно к причалу. Как по фонарям.

— Какие пятна? — Митя вытянул шею. — Я ничего не вижу.

— Потому что ты не знаешь, куда смотреть и когда. А я два года знал только это.

Сол смотрел на него. Долго, тем же взглядом, каким смотрел на бумагу с линиями.

— Толстый, — сказал он. — Отвяжи плоскодонку. Митя, на весла. Фонарь ему дайте.

— Фонарь у меня свой, — сказал Марк.

Он встал, отстегнул фонарь с пояса и только тут сообразил, что под пуховиком у него термос, а впереди вода. Постоял. Вытащил термос, протянул Солу.

— Подержите. У плиты. Только Зое не давайте.

Сол взял термос обеими руками, как берут чужого младенца.

— Больной желудок, — сказал он. — Ну-ну.

Плоскодонка отошла от причала, и через три гребка причала не стало.

Не стало вообще ничего. Вода под бортом, белое вокруг, Митино сопение. Марк сидел на носу и считал. На тридцать восьмой секунде он поднял руку.

— Сейчас. Левее носа.

В молоке, метрах в сорока, на воде расцвело и погасло бледное зеленое пятно.

— Мать честная, — сказал Митя.

— Греби на него. Потом будет второе, правее. Я скажу.

Они шли от пятна к пятну. Марк называл посты вслух, сам не зная зачем, как называют знакомых на улице: тридцать шестой, косой. Сорок первый. Тридцать девятый, здравствуй, родной. Где-то там, наверху, сидели люди, которых он никогда не видел, только слышал их номера в эфире, и никто из них не знал, что сейчас светит ему.

Ялики они услышали раньше, чем увидели. Шесть лодок сбились в кучу у ржавой опоры крана, и рыбаки перекрикивались охрипшими голосами.

— Эй, на яликах! — Марк встал на носу, включил фонарь и перевел в строб. Белые вспышки прошили молоко. — На свет! За мной, в кильватер, один за одним! Не отставать и не обгонять, кто отстанет, тот до обеда здесь кукует!

— Ты кто такой? — заорали из тумана.

Марк набрал воздуха.

— Маяк! — крикнул он. — Живой! За мной!

Обратно шли медленнее. Фонарь бил стробом с кормы, Марк стоял спиной к носу и считал лодки по огням, а Мите говорил через плечо: зеленое справа, жди, сейчас, греби. Один ялик отстал, и пришлось стоять целый цикл, сорок секунд, пока из молока не выполз его нос.

Причал вырос из тумана сразу весь, с фонарями, с навесом, с людьми. Людей было много. Кажется, весь рынок стоял у воды.

Первый ялик ткнулся в сваю. За ним второй.

Шесть.

Марк вылез на доски, и ноги у него подогнулись, так что пришлось сесть прямо на причал. Кто-то хлопал его по спине. Кто-то совал кружку. Рыбак с седой бородой тряс ему руку и говорил, что сорок лет на реке и такого не видел.

Сол протолкался сквозь народ. В одной руке у него был термос, в другой конторская книга.

— На, — сказал он, отдавая термос. — Теплый. Я его сам держал, у плиты, Зою близко не пустил.

Потом раскрыл книгу на лавке, послюнявил палец, нашел страницу. Достал ручку. Аккуратно, одной чертой, зачеркнул слово «Грузчик». И написал рядом, крупно:

«Проводник».

— Мешки ты все равно будешь носить, — сказал он, не поднимая головы. — Когда тумана нет. Но тридцатку в неделю я тебе накину. И рыбаки скинутся, я с ними поговорю. Им это дешевле, чем улов терять.

Марк смотрел на страницу. «Грузчик» было перечеркнуто одной ровной чертой, и рядом, тем же нажимом, стояло новое слово.

— Сол.

— Чего?

— Там слово зачеркнуто. Некрасиво.

— Зато видно, что было и что стало, — сказал Сол. — Я в своей книге ничего не стираю. Не люблю.

---

«Неделя 4. Мешков за смену: 57, один день без мешков. Лестница склада: 0 остановок. Наличные: 510. Долг: 48 074. Носитель: стабилен, 28 прогревов. Приведено лодок: 6».

Марк лежал на мешках под крышей склада и слушал. Внизу скрипела последняя тележка. Пахло мукой и рекой.

— Все? — спросил он.

«Нет. Метка 884-Берн должна была закрыться шесть суток назад. Она не закрыта».

Марк приподнялся на локте.

— Как не закрыта? Меня же уволили.

«Приказ об увольнении отозван. На метку наложено удержание. В журнале стоит: техническая диагностика, срок не указан. Долг службе взыскания не передан».

— Кто отозвал?

«Запрос пришел с Плато. Тот же уровень допуска, что читал журнал в первую неделю. Выше диспетчерской».

Марк сел. Мука тихо посыпалась с рукава.

Кто-то наверху, над облаками, месяц назад открыл журнал его поста и прочитал. А потом, вместо того чтобы прислать чистильщиков, взял и придержал его номер. Не дал закрыть. Не дал отдать долг взыскателям. Будто положил палец на строку в книге, чтобы не потерять место.

— Это хорошо или плохо?

«Данных нет».

— А сам как думаешь?

«Удержание значит, что метку хотят видеть живой. Причина в журнале не указана».

Марк лег обратно. Сквозь щели в крыше было видно туман, а в тумане, каждые сорок секунд, слабое зеленое пятно. Тридцать девятый. Родной.

— Считай и это, — сказал он. — Отдельной строкой.

«Принято. Запросов с Плато: 2».

«В архиве службы водоотвода есть карточка этого подъемника, — сказал Нексус-09. — Подъемник служебный, убежище номер два. Инвентарный номер ноль-один-семь-четыре-четыре-семь. Дата ввода в эксплуатацию: четырнадцатое июля десятого года. Наиболее вероятный код из двух: инвентарный номер. Его обычно наносят на табличку у дверей».

Марк посветил на стену у створок. Табличка там была, прямоугольник под тремя слоями краски, и цифр на ней не осталось ни одной.

— Уверен?

«Нет. Вероятность выше, чем у даты».

Марк набрал. Ноль, один, семь, четыре, четыре, семь. Палец соскальзывал с мокрых кнопок.

«Неверно. Осталось попыток: 2».

— Дзак, — сказал Марк сквозь зубы.

Плеск в тоннеле стал отчетливее. Те же ровные промежутки, только короче.

Две попытки. Две строки из архива. Казалось бы, бери вторую и молись, но Марк смотрел на панель и не двигался, потому что голова опять делала свое без спроса. Люди, которые ставили этот код, были живые. Они спускались сюда годами, нажимали одни и те же кнопки, торопились, ругались, хотели домой. Живые люди оставляют следы.

Он отстегнул фонарь с пояса и положил луч на панель сбоку, почти вдоль, как светил на стену с именами.

Кнопки были покрыты мутной пленкой: конденсат, пыль, масляная взвесь, все, что оседает в коллекторе за девятнадцать лет. Почти все. Четыре кнопки блестели. Пленку на них когда-то стерли пальцами, и она так и не наросла обратно, потому что пластик там отполировался до гладкости. Ноль. Один. Четыре. Семь.

— Ноль, один, четыре, семь, — сказал Марк. — Затерты.

«Шестизначных кодов, где каждая из этих цифр встречается хотя бы раз, тысяча пятьсот шестьдесят, — сказал Нексус-09. — Обе строки из карточки состоят только из этих цифр. Выбрать между ними по этим данным я не могу».

Марк присел на корточки, чтобы свет шел еще ниже. Колени хрустнули. Ноль и единица блестели сильнее остальных. Заметно сильнее: на четверке и семерке по краям еще держалась серая кайма, а ноль и единица были вытерты до самого обода.

Их нажимали чаще.

В номере ноль-один-семь-четыре-четыре-семь дважды повторялись четверка и семерка. В дате один-четыре-ноль-семь-один-ноль дважды повторялись единица и ноль.

И было еще одно, чего никакая карточка не скажет. Марк представил себе обходчика, который ставил этот код. Уставшего мужика в мокрой робе, которому велели придумать шесть цифр и запомнить. Табличку с номером закрасят на первой же покраске, это он знал наверняка, он здесь работал. А день, когда лифт впервые поехал, он помнил и так. Лень придумывать. Марк сам бы так сделал. Он вообще всю жизнь так делал.

— Дата, — сказал он.

«Принято».

Один. Четыре. Ноль. Семь. Один. Ноль.

Экранчик мигнул зеленым. Где-то в шахте лязгнуло, створки дрогнули и поползли в стороны, нехотя, со скрипом, выпустив запах старой смазки и холодного железа.

«Осталась одна попытка, — сказал Нексус-09. — Чистильщики в ста двадцати метрах».

Марк ввалился в кабину. Внутри была одна кнопка, большая, круглая, с выцветшей стрелкой вверх. Он ударил по ней ладонью. Створки поползли обратно, и в сужающейся щели Марк увидел, как у поворота туман налился белым светом, ровным, без единой тени.

Створки сошлись.

Кабина поднималась медленно и дрожала так, что зубы постукивали сами. Где-то над головой надсадно тянул мотор, тросы пели на одной ноте.

Марк стоял, привалившись к стенке, и только теперь заметил, что у него трясутся руки.

Все время, пока шел по коллектору, пока бил, пока выкладывал на бетон батончики и подбирал код, руки были спокойные. А сейчас, когда трястись было уже незачем, они ходили ходуном. Он сжал кулаки. Не помогло. Сунул руки в карманы, и пустые карманы напомнили, куда делись батончики.

Наверху про них говорили много. В очереди за пособием, на ночной разгрузке, в эфире маяков между вызовами. Что под городом живут нелюди. Что ловят тех, кто спускается, и обратно никто не выходит. Что едят крыс, и не только крыс. Марк в это до конца не верил, но и спорить не стал бы.

Он сломал одному из них ногу. Наверху за такое приходили ночью, с монтировкой, и потом никто ничего не видел. А они забрали еду, показали дорогу и дали провожатого, который на прощание объяснил, как свистеть.

Марк попробовал уложить это куда-нибудь и не нашел куда.

«Подъем займет около четырех минут, — сказал Нексус-09. — Кабину могут вызвать обратно снизу кнопкой у дверей. Код для вызова не нужен».

Марк посмотрел на багор.

Багор был с ним два года. Висел в углу будки, тяжелый, с прорезиненной рукоятью, и почти каждое утро Марк сбивал им с перил рыжую наледь. Сегодня он впервые держал его по-другому.

Кабина дернулась и встала. Створки разъехались в темный подвал.

Марк вышел, развернулся и вогнал багор между створками, крюком в паз, древком враспор, и навалился плечом, пока сталь не встала намертво. Створки дернулись, попробовали сойтись, уперлись в древко и замерли. Где-то в глубине шахты коротко взвыл мотор и стих.

«Кабина заблокирована», — сказал Нексус-09.

Марк постоял еще секунду, глядя на прорезиненную рукоять, торчащую из дверей. Потом отвернулся.

Подвал был бетонный, сухой и пах пылью. Марк шел вдоль стены на ощупь, луч фонаря выхватывал трубы, кабельные лотки, штабеля пустых паллет. Где-то наверху ровно гудела вентиляция.

«Сеть маяков здесь слабая, — сказал Нексус-09. — Бетон. И постов маяков в Среднем Городе нет. Метку подменить негде. До журналов я не дотягиваюсь».

— Но ты же со мной говоришь.

«Я говорю с тобой через носитель. Для этого сеть не нужна. Сеть нужна, чтобы дотянуться до чужих систем. Здесь я до них не дотягиваюсь».

Голос был тот же, ровный, без паузы и без нажима. Только Марк вдруг понял, что ему стало страшнее, чем в коллекторе. Там, внизу, кто-то держал над ним невидимый зонтик. Здесь зонтика не было.

— Камеры?

«В зданиях Среднего Города камеры с распознаванием лиц стоят на входах и выходах. Твоя учетка под флагом. Данных по этому зданию у меня нет. Если тебя распознают, у чистильщиков будет точка. Выйти из здания нужно быстро, лицо не поднимать».

Лестница из подвала вывела на первый этаж. Марк толкнул дверь и замер.

Он знал этот коридор. Пол из серого камня, который всегда казался мокрым, хотя был сухим. Длинная стеклянная стена слева. Он прошел здесь тысячу раз, с кофе в одной руке и планшетом в другой, и каждый раз поворачивал голову налево, потому что за стеклом была его работа.

Он повернул голову налево.

Зал мониторинга был пуст. Кресел не было, столов не было, только ровный светлый пол, по которому медленно ползла круглая уборочная машинка. Во всю дальнюю стену горела карта. Его карта, транспортные потоки Вердиум-Сити: красные и желтые прожилки магистралей, мерцающие узлы, ровная пульсация кольцевой. Карта жила. Потоки густели и рассасывались, где-то вспыхивала пробка и гасла через секунду, раньше, чем человек успел бы ее заметить. Смотреть на нее было некому.

Там, где стоял его стол, у третьей колонны, теперь ничего не стояло. Марк все равно нашел это место глазами.

В стекле поверх карты отражался мужик в засаленном пуховике, в мокрой до колен одежде, в вязаной шапке. С тяжелым подбородком и красными глазами.

Марк когда-то собирался уйти отсюда. Года через два, говорил он себе, когда закроет ипотеку. Открыть маленькую контору, свою, где маршруты строят для людей. Он даже название придумывал по вечерам.

«Тебе нужно идти», — сказал Нексус-09.

Марк пошел.

Выход нашелся в торце, грузовые ворота с калиткой. Калитка открывалась изнутри по нажатию, без учетки. Пожарные правила, вспомнил Марк. Над калиткой поблескивал черный глазок камеры. Марк натянул шапку на брови, опустил голову и вышел.

Средний Город ночью был чистый и тихий.

Тумана тут не было. Воздух пах мокрым асфальтом и чем-то цветочным, что, должно быть, распыляли из решеток у тротуаров. Над улицей висели рекламные голограммы: женщина в белом смеялась, держа в руке что-то, чего Марк не разобрал, буквы складывались в слово и рассыпались. Дальше, на торце высотки, во всю стену медленно поворачивался силуэт человека на фоне звезд, и по звездам бежала надпись: «Миссия 1.0. Человек там, куда человеку не дойти». Марк скользнул по ней взглядом. Реклама как реклама, наверху таких сотни.

Под женщиной в белом проплыл беззвучный курьерский дрон, и Марк машинально проводил его взглядом: здесь им никто не нужен, здесь они видят все сами.

На остановке трамвая стоял турникет с зеленым кругом на стойке. «Посмотрите в камеру». Рядом светился автомат с едой: горячие пирожки, бульон в стакане, плитки шоколада. «Оплата лицом». У Марка свело желудок, громко, на всю пустую улицу.

«Оплата лицом требует учетки, — сказал Нексус-09. — Твоя под флагом. Попытка оплаты даст точку».

— Я понял.

Он стоял между турникетом и автоматом и смотрел на пирожки за стеклом. Наверху, в Среднем Городе, человек без учетки не мог проехать два квартала, купить еды и войти в собственный подъезд. Марк знал это и раньше, теоретически. Теперь знал желудком.

— А внизу? — спросил он.

«В Нижнем Городе в тумане работают посты маяков. Метку я там держу. Камеры с распознаванием в тумане слепнут, как лидары дронов. Наличные и бартер на рынках у реки ходят без учетки».

— Значит, вниз.

Он развернулся спиной к автомату с пирожками и пошел туда, где улица начинала идти под уклон. К реке.

Восемь лет его опускали вниз: увольнение, пособие, склад, разгрузка, будка. Сейчас он спускался сам.

На перекрестке у спуска Марк увидел патруль.

Дрон висел над серединой улицы, низко, метрах в четырех: плоский, черный, с кольцом голубых огоньков по краю. Огоньки медленно вращались. Под ним по асфальту ползло круглое светлое пятно, и в этом пятне все становилось очень резким: трещина в плитке, окурок, чья-то потерянная перчатка. Пятно шло от тротуара к тротуару, неторопливо, по сетке.

Марк отступил под козырек закрытой аптеки и прижался к витрине.

— Он лица смотрит?

«Скорее всего. Данных по этой модели у меня нет. Сеть здесь тонкая, его канала я не вижу».

Пятно доползло до бордюра в двух метрах от его ботинок, задержалось, будто принюхивалось, и поползло обратно. Марк стоял не дыша. Витрина за спиной была холодная, и из-за стекла на него смотрел пластиковый человек в белом халате с рекламной улыбкой.

В коллекторе на такой случай у него был голос, который знал, где ниша. Здесь голос знал ровно столько же, сколько Марк.

Дрон дошел до конца сетки, качнулся и уплыл за угол. Марк выждал еще минуту и пошел, держась стен.

Дорога заняла почти три часа.

Город спускался к Танаису широкими террасами, и с каждой террасой воздух менялся. Сначала исчез цветочный запах. Потом погасли голограммы, и вместо них появились обычные вывески, тусклые, с перегоревшими буквами. Потом пришел туман. Сначала легкий, по щиколотку, потом по пояс, а потом Марк шел уже в нем целиком, как в остывшем молоке, и фонари на столбах висели в нем мутными шарами.

В тумане дышалось хуже. Шлось почему-то легче.

В черепе щелкнуло, и Марк вздрогнул, но это был не Нексус. По скулам поползло шипение длинных волн, знакомое, как скрип собственной двери, а за ним голос диспетчера, ровный и вежливый:

— Пост тридцать девять. Коридор четыре открыт. Принимайте борт.

Чужой пост, чужой борт. Где-то над рекой другой маяк сейчас давил ногой на педаль. Марк поймал себя на том, что считает про себя до сорока.

«Сеть маяков восстанавливается, — сказал Нексус-09 где-то на четвертой террасе. — Метка держится. Пост сорок два. Простой оборудования».

— Меня с работы не уволили еще?

«Приказа об увольнении в журнале поста нет. Есть три предупреждения о простое».

Марк хмыкнул. Пусть предупреждают.

На шестой террасе Нексус-09 сказал:

«Носитель остывает. Термос держит температуру, но не греет. До потери стабильности около часа двадцати».

Марк остановился.

— Я его под пуховик засуну. Грудью греть буду.

«Термос не пропустит твое тепло внутрь. Он держит в обе стороны. Чтобы нагреть носитель, термос нужно открыть рядом с источником тепла. Температура не выше сорока одного градуса».

— Где я тебе ночью источник тепла найду?

«На рынке у реки работают кухни. По данным журнала поста сорок два, дроны с рынка уходят в пять ноль-ноль, торговля начинается раньше. Отсюда до рынка около пятидесяти минут, если не останавливаться».

Марк посмотрел вниз, в туман, где угадывался провал реки. Потом пошел. Без остановок, как велели. Одышка началась через десять минут, к двадцатой стала невыносимой, к тридцатой он перестал ее замечать, потому что думал только о шагах. Где-то по дороге мелькнуло: держать бы эту штуку прямо на теле, без железа, и пусть греется сама. Мысль мелькнула и ушла.

Рынок проступил из тумана сначала звуками. Скрип тележных колес. Гулкий стук ящиков. Кто-то орал цены, кто-то смеялся, плескалась вода о причальные сваи. Потом проявились огни: желтые лампы на шестах, тусклые гирлянды над прилавками, синие отсветы от баржи у причала.

Народу было много. Грузчики катили тележки, торговки раскладывали рыбу на мокрых досках, у одного мужика на колене поскрипывал дешевый экзоскелетный бандаж, перемотанный изолентой. Девушка за прилавком с зеленью смотрела на Марка одним живым глазом, второй у нее был стеклянный, мутный, с тусклой меткой какой-то клиники. Дроны над рынком висели неподвижно, мигали огоньками и никуда не летели: в тумане они слепли, и им оставалось только ждать.

«Пятьдесят одна минута, — сказал Нексус-09. — До потери стабильности двадцать восемь минут».

Пахло так, что у Марка закружилась голова. Жареный лук. Хлеб. Что-то копченое, рыбное, густое.

Пахло из-под навеса у самой воды. Под навесом стояла длинная плита на баллонах, на ней дымились котлы, вокруг котлов были лавки, и на лавках сидели грузчики, человек десять, и ели из жестяных мисок, не поднимая голов.

У ближнего котла стоял мужик лет пятидесяти пяти, широкий, в фартуке поверх ватника, и разливал. Руки у него были в старых белых пятнах ожогов.

Марк подошел. Он плохо понимал, что будет говорить, и начал с главного:

— Денег нет. Могу таскать.

Мужик посмотрел на него. На пуховик, на мокрые штаны, на руки.

— Ты кто такой?

— Марк.

— Это я понял, что не Плато. — Мужик перевел взгляд на баржу у причала. — Мешки с мукой видишь? Двадцать штук. Перекидаешь на склад, налью.

— Двадцать.

— Двадцать. Спина у тебя есть, жир есть, дотащишь. Я Сол.

«Двадцать восемь минут», — сказал Нексус-09.

Кто-то из грузчиков окликнул Сола с другого конца навеса, и он отвернулся к котлам.

Марк огляделся. Над плитой висел жестяной колпак вытяжки, и от него под крышу навеса уходила труба, черная от копоти. Там, где труба делала колено, к столбу был прибит кронштейн. Марк вытащил термос, отвинтил крышку и, встав на лавку, пристроил его на кронштейн у самой трубы, выше голов, так, чтобы снизу не было видно. От трубы шел сухой, ровный жар.

«Сорок градусов на поверхности носителя, — сказал Нексус-09. — Допустимо. Предел сорок один».

Марк сдвинул термос на ладонь от трубы.

«Тридцать восемь. Допустимо».

Марк пошел к барже.

Мешки были по пятьдесят килограммов. На третьем у него потемнело в глазах. Парень лет двадцати, тащивший мешки рядом, посмотрел, как он держит, и молча показал: мешок на плечо, спину прямо, присесть и встать ногами. Марк попробовал. Стало чуть легче. Проходя мимо навеса, он каждый раз косился на вытяжку. Термос стоял. На седьмом он перестал чувствовать поясницу. На двенадцатом рядом с ним вдруг оказался Сол, без фартука, молча подхватил мешок с другой стороны, и они донесли его вдвоем. Потом еще один. Потом Сол ушел к котлам, потому что кто-то орал, что выкипает, и Марк дотащил оставшиеся восемь один. Не помнил как.

Возвращаясь за последним мешком, он увидел у навеса человека в чистой куртке. Куртка была светлая, сухая, и на этом рынке выглядела так же неуместно, как Марк в Среднем Городе. Человек стоял возле Сола и что-то говорил, негромко, глядя в планшет. Сол слушал, вытирая руки о фартук. Потом полез в карман ватника, отсчитал купюры и положил человеку в ладонь. Человек кивнул, не поднимая глаз от планшета, и ушел в туман.

Сол постоял, глядя ему вслед, сказал что-то короткое, чего Марк не расслышал, и пнул пустое ведро так, что оно отлетело к сваям. Потом поднял его, поставил на место и вернулся к котлам.

Когда Марк вернулся под навес, Сол поставил перед ним миску. Потом кивнул на вытяжку.

— Твой?

— Мой.

— Чай греешь?

— Вроде того.

— Хоть бы спросил, — сказал Сол и ушел к котлам.

Суп был густой, чечевичный, с копченой рыбой и луком. Рядом лежал ломоть хлеба. Хлеб был настоящий, серый, с толстой коркой, теплый внутри.

Марк взял хлеб в руку, и запах ударил его куда-то глубже, чем в нос.

Убежище. Он маленький, ему лет семь, под потолком гудит, и все взрослые молчат. Соседка, тетя, имени которой он так и не узнал, отламывает от своей горбушки половину и дает ему, без слов, просто сует в руку. Хлеб пах так же.

Марк сидел с ломтем в руке и не ел.

«Температура носителя тридцать семь и одна, — сказал Нексус-09. — Стабильно».

Марк откусил хлеб. Потом взял ложку.

Он ел медленно, потому что быстро не получалось. Суп был горячий, соленый, настоящий. Последний раз Марк ел что-то подобное, когда у него еще было кресло с поясничной поддержкой. Ему было плевать, что грузчики на него смотрят.

Тепло от плиты стояло под навесом плотно, как одеяло. Термос стоял на кронштейне у трубы открытый. Из горлышка поднималась тонкая струйка пара.

Аюм, подумал Марк. Слово всплыло само, старухино слово, и он не стал его гнать.

Сол прошел мимо с котлом, остановился, посмотрел на пустую миску.

— Спать есть где?

— Нет.

— На складе, на мешках. Мешки ты сам таскал, знаешь где. Только не кури там.

— Бросил, — сказал Марк. — Давно.

Сол кивнул, будто это тоже записал куда-то.

— Завтра к пяти, — сказал он. — Опоздаешь, суп съедят.

И пошел дальше, к грузчикам, которые уже вставали с лавок.

Марк вытер миску коркой, до блеска, и съел корку.

— Первый, вводная от Центра, — чётко произнёс он. — На грузовик совершено нападение, статус груза неизвестен. У противника потери, выжившие уходят по реке на небольшой лодке с электромотором. Приоритетная цель — проверка состояния груза!

— Принято, — холодно бросил командир спецназа. — Взвод, оружие к бою.

Конвертоплан плавно опустился прямо на дорогу в сотне метров позади замершей фуры, осветив местность мощными прожекторами. Кормовая аппарель с воем опустилась. Спецназовцы высыпали на асфальт, мгновенно перекрывая сектора обстрела. Чёрные композитные каски с тактическими дисплеями, тяжёлая керамическая броня, укороченные автоматы на изготовку. Слаженным веером бойцы двинулись к грузовику. Тишину нарушали лишь редкие порывы ветра да шорох их подошв.

Бойцы быстро и бесшумно преодолели расстояние до вывернутых наизнанку ворот фуры. Командир и двое десантников остались снаружи, контролируя периметр. Один из штурмовиков заглянул в огромный пролом с помощью гибкого тактического зонда и замер, всматриваясь в экран планшета.

— Внутри труп, — голос в наушнике командира был сухим. — Захожу, прикройте.

Остальные шестеро бойцов разбились на тройки и обошли тягач с флангов, держа оружие наготове. Впереди на шоссе показались смутные очертания людей, лежащих в причудливых позах. Лишь подойдя вплотную, головной боец разглядел подробности.

— Первый, это манекены, — передал он по связи. — Дальше — перевёрнутая машина. Следуем к ней.

Тем временем двое бойцов бесшумно скользнули внутрь отсека через пролом в распашных дверях. Один выцеливал врага, второй прикрывал, подсвечивая подствольным фонарём. Резкий белый луч резанул полумрак, выхватив сначала рифлёный пол из нержавейки, затем — брошенные вещи нападавших: ноутбук и какое-то активное устройство. Буквально в паре шагов от них лежало тело налётчика. Оно покоилось на спине, вокруг всё было залито кровью. Боец повёл лучом дальше. Ровно по центру отсека стоял раскрытый контейнер SZK-5. Внутри — пусто.

— Контейнер вскрыт, тут вещи и тело… без головы, — доложил штурмовик. — Груза нет.

— Понял, — отозвался Первый. — Осмотритесь там.

Бойцы, прикрывая друг друга, двинулись вглубь кузова, обходя контейнер. У самой передней стенки, ближе к кабине, луч света выхватил то, чего не было видно от входа. Замаскированные под груду обычных коробов, там высились две необычные клетки, которых здесь быть никак не могло.

— Первый, в глубине отсека, у самой кабины, два пустых кокона для боевых дронов, — передал боец.

Прикрывавший его второй штурмовик закрыл микрофон рукой, после чего поинтересовался у напарника:

— Слушай, но ведь фура шла без охраны... Что можно перевозить в сверхзащищённом SZK-5 таким странным способом? Как думаешь, что было внутри? — добавил он, внимательно осматривая внутренности открытого бокса.

Из темноты контейнера на него смотрело обычное гнездо для микросхем, но к нему тянулись сотни тончайших, пульсирующих прозрачных шлангов. Провода переплетались с какими-то медицинскими трубками, а из их аккуратно отсоединённых наконечников прямо на платы медленно капала розоватая сукровица. Это выглядело дико, противоестественно, словно кто-то засунул внутрь компьютера кусок живого мяса, а потом аккуратно, как хирург, вырезал его оттуда.

— Что это за чёртовщина? — едва успел произнести боец, как вдруг в эфир ворвался голос командира.

— Не твоего ума дело, что там было! — резко оборвал услышавший их переговоры Первый. — Вылезайте оттуда. Оба, бегом! Марш наружу, немедленно!

Первый прекрасно понимал: элитный спецназ ранним утром ради пустышки не поднимают. Вероятно, руководство «НейроН» пустило ценнейший груз без внешнего конвоя ради абсолютной секретности и экономии средств. Однако подстраховалось, спрятав боевых роботов прямо внутри кузова.

«Мутное дело, ой мутное», — понял Первый. У него предательски засосало под ложечкой.

Тем временем шестеро штурмовиков рассредоточились веером у перевёрнутого фургона. Внутри было пусто. По следам, отпечатавшимся на мокрой обочине, головной дозор двинулся дальше, к уходящей в лес просеке. Там, в густом ельнике, они наткнулись на тщательно замаскированного полицейского «ежа». Если бы не инфракрасный датчик, включённый одним из спецназовцев, они прошли бы мимо. Тень был мастером маскировки.

Один из бойцов встал на колени перед складным столом, внимательно осматривая ноутбук, подключённый к небольшой коробочке и треноге с антенной. Остальные углубились в лес.

— Первый, — доложил он по связи. — Обнаружена стоянка и следы шин двух квадроциклов. Здесь ноутбук с антенной. Направление отхода противника — вглубь леса, к руслу реки. На грунте ещё видны следы лап неизвестных моделей роботов.

— Принято, — Первый, уже знавший о растерзанном в фуре налётчике, мгновенно сопоставил факты. Капитан сразу понял, какие машины здесь побывали. Неделю назад их группе показывали этих тварей на закрытом брифинге. Якобы внутри этих роботов находился живой мозг.

— Брр, мерзость, — сплюнул Первый.

Дважды коснувшись гарнитуры наушника, капитан вышел на связь со штабом. На тактическом стекле его шлема Искин мгновенно развернул трёхмерную карту водохранилища, подсветив наиболее вероятный вектор побега оранжевым.

— Центр, докладываю. Груз утерян, — отчеканил он в микрофон. — На основе информации, добытой на месте, и данных дрона-стрекозы: нападавших было трое. Один «двухсотый» остался в кузове. Двое ушли по воде. Спецификация плавсредства выдаёт запас хода до десяти километров. Рекомендую без промедления развернуть протокол «Цифровой колпак» над всем квадратом, поднять спутниковый архив и проверить противоположный берег в радиусе трёх километров выше и восьми километров ниже по течению от Пучежа. Там они будут искать место для высадки.

— Стой! — рявкнул он остановившемуся рядом командиру. — Так мы от него не уйдём.

Вскинув тяжёлый дробовик, Физик поймал в прицел голову подбегавшего киберпса и выстрелил в самый последний момент, почти в упор. Тяжёлая свинцовая пуля двенадцатого калибра со страшной силой врезалась в раскрытую пасть. Пса отбросило назад, металлический череп лопнул, брызнув искрами и липкой жидкостью. Тварь рухнула на мокрый мох, но её когтистые лапы продолжали бешено и хаотично бить землю: выстрел разрушил мозг, но не отключил системы полностью. Тень выхватил винтовку, готовясь добить машину, но Физик махнул рукой:

— Брось, не трать время. Оно уже не встанет. Уходим!

Наёмники рванули с места, дали полный газ и растворились в темноте лесной просеки.

Спустя всего несколько секунд кусты зашуршали, и к дёргающимся обломкам, припадая на повреждённую лапу, вышла вторая киберсобака. Робот замер над уничтоженной машиной, опустив широкую пасть, словно принюхиваясь. Красный лазерный луч сканера медленно скользнул по развороченной голове собрата, считывая данные о повреждениях. Он мгновенно просчитал шансы: цель вооружена крупным калибром и способна уничтожить его в лобовом столкновении. Преследуемые были ему не по зубам.

Красные глаза дважды мигнули, сменили цвет на оранжевый, и робопёс бесшумно переключился в режим скрытого слежения.

Тварь пригнулась к земле, становясь почти невидимой в зарослях, и двинулась по следу от шин квадроциклов. Её сенсоры непрерывно сканировали тепловые сигнатуры, продолжая записывать цифровой профиль грабителей в локальную память.

Тем временем наёмники выжимали из моторов последние соки. Квадроциклы вылетели на песчаную косу устья реки. Физик спрыгнул на ходу и по инерции отправил свой аппарат прямо в воду, после чего кинулся сдирать маскировочную сеть с лодки. Шедший следом Тень не стал рисковать и расчётливо заехал на своём железном коне в глубокий омут. Проплыв пару метров до берега, он бросился помогать товарищу.

Спустя ещё сорок секунд лодка бесшумно растворилась в наползающем с водохранилища густом тумане, оставляя позади смертельно опасный квадрат.

А на кромке леса, скрывшись под густыми ветками сосен, за ними беззвучно наблюдали два оранжевых огонька. Чуть обождав, выживший киберпёс похромал к воде, где замер и принялся сканировать поверхность. Туман и расстояние почти полностью экранировали тепловую сигнатуру лодки, однако лидары и ИК-датчики робота успели зафиксировать точный тип плавсредства.

Пёс ещё несколько секунд осматривал берег, фиксируя последние следы, затем активировал аварийный радиомаяк и перешёл в режим гибернации, экономя энергию. Все накопленные сведения — биометрические профили нападавших, голосовые сэмплы, динамика походки, отсканированные параметры тел и полные логи с уничтоженной машины — остались в его памяти.

Через четыре минуты над поляной бесшумно завис миниатюрный дрон. Он подлетел к неподвижному телу пса, сел ему прямо на голову, подключился к защищённому порту и выдвижной иглой-коннектором считал накопленный массив данных. Так же бесшумно он ушёл к ближнему ретранслятору, чтобы как можно скорее отправить бесценные файлы Корпорации.

Портленд, 2187 год.

За окном шёл дождь. По многоуровневым эстакадам ползли автомобили, реклама обещала людям красоту, здоровье, богатство и ещё какую-то совершенно необходимую хрень, без которой они прекрасно обходились предыдущие двести лет. Город светился миллионами огней, спешил, шумел и старательно убеждал своих жителей, что им непременно нужно куда-то двигаться, чего-то достигать и кем-то становиться. Впрочем, самому городу было глубоко плевать, кем они в итоге станут. Завтра реклама сменится, автомобили снова встанут в пробках, а дождь продолжит падать на тех, кто не успел купить зонт.

В небольшой квартире одного из старых домов сидел пожилой мужчина. Ему давно перевалило за сотню, хотя точный возраст он уже не считал особенно важным обстоятельством. Когда-то он работал, растил детей, любил, ошибался, спорил, хоронил близких и переживал события, которые в своё время казались концом света. Некоторые действительно изменили мир, большинство же со временем превратились в строчки исторических справочников. Сам он тоже изменился. Волосы поседели, лицо покрылось морщинами, суставы начали напоминать о себе, а слух пришлось поддерживать небольшим имплантом. Современная медицина могла предложить ему ещё несколько лет. Возможно, даже десятилетий. За определённую сумму, разумеется. Дети давно обещали оплатить необходимые процедуры, и старик не возражал. Он вовсе не собирался умирать раньше времени из принципа. Жизнь ему нравилась, и если можно было задержаться ещё немного, почему бы и нет?

Но он прекрасно понимал, что однажды придётся уйти. От этого не спасут ни деньги, ни корпорации, ни самые дорогие импланты. Можно отсрочить встречу, можно попытаться от неё убежать, но рано или поздно придётся остановиться. И тогда, возможно, некто весьма худощавый, с косой и безупречно вежливыми манерами, объяснит, что время вышло.

Впрочем, сегодня этот господин явно не торопился.

Старик устроился поудобнее в кресле, укрыл ноги пледом, взял кружку чая и включил телевизор. Сегодня он собирался посмотреть старое кино. Настолько старое, что в его детстве оно уже считалось классикой.

«Назад в будущее». Фильм 1985 года. История о мальчишке, безумном учёном и автомобиле, который умел делать то, чего до сих пор не научилась ни одна корпорация. Старик смотрел его десятки раз и прекрасно знал, что произойдёт дальше. Знал все шутки, помнил музыку, узнавал сцены по первым секундам. И всё равно улыбнулся, когда на экране появилось взъерошенное лицо доктора Эмметта Брауна. Когда-то этот фильм ему показал отец. Они сидели рядом перед телевизором, и маленький мальчик восторженно следил за приключениями Марти Макфлая, пока отец смеялся над давно знакомыми шутками. Мальчик тогда никак не мог понять, зачем пересматривать кино, если уже знаешь, чем оно закончится. Теперь он понимал.

Отца давно не было. Дом, в котором они жили, исчез, как и множество других домов, улиц и людей. Сам мальчик успел вырасти, состариться и стать человеком, которого едва ли узнал бы собственный десятилетний двойник. На журнальном столике стояла электронная фоторамка с их старым снимком. Двое улыбающихся людей, один из которых давно умер, а другой сидел рядом, пил чай и смотрел телевизор. И знаете, что здесь удивительно? Не то, что старик помнил отца. Не то, что спустя два столетия кто-то продолжал смотреть старое кинцо. А то, что между этими людьми, разделёнными десятилетиями, смертью и совершенно разными эпохами, всё ещё существовало нечто общее. Одна история, одна музыка, одни и те же шутки и мемы.

На экране Кристофер Ллойд изображал человека, который никогда не существовал. Сам актёр давно ушёл из жизни, как и большинство людей, участвовавших в создании фильма. Но вот он снова стоял рядом с DeLorean, размахивал руками, строил невероятные планы и заставлял улыбаться зрителя, о существовании которого никогда не мог даже подозревать. А ведь и сам этот старик, если уж разобраться, существовал только здесь, в придуманном мире 2187 года. Его город, его квартира, его биография— всё это тоже фантазия. Как и приключения Марти. Как и тысячи других историй, которые люди рассказывали друг другу с тех пор, как научились говорить.

И всё же разве это делает их менее важными?

Мы прекрасно знаем, что вымышленные люди не существуют. Знаем, что их радости и несчастья придуманы, что за кадром нет никакой настоящей жизни, а после последней страницы герои никуда не уходят. Но почему-то смеёмся вместе с ними, переживаем за них, иногда плачем и спустя годы вспоминаем так, словно действительно были знакомы. Возможно, дело вовсе не в том, существует ли человек на самом деле. А в том, что мы способны почувствовать благодаря встрече с ним.

Старик, конечно, об этом не размышлял. Он просто смотрел кино. Его совершенно не интересовало, что кто-нибудь мог бы подумать о столетнем пердуне, который вместо очередной процедуры омоложения сидит в старом кресле и пересматривает фильм, снятый двести с хером лет назад. Он прожил достаточно, чтобы понять простую вещь: окружающие всегда найдут, как тебе следовало распорядиться собственной жизнью. Следовало больше работать, больше отдыхать, раньше жениться, позже выходить на пенсию, копить деньги, путешествовать, заниматься здоровьем, не тратить время на ерунду. Причём советы эти зачастую противоречат друг другу, а их авторы сами понятия не имеют, как правильно жить.

Мир за окном был равнодушен к нему. И старик отвечал ему вполне взаимной любезностью. Это не означало, что он никого не любил и ни о ком не заботился. Напротив, у него были дети, воспоминания о близких и люди, ради которых он ещё хотел задержаться на этом свете. Просто он больше не считал нужным доказывать кому-либо, что прожил жизнь правильно. В конце концов, что вообще означает это «правильно»? Кто ведёт счёт? Где таблица результатов, в которой можно посмотреть, кто победил, а кто бездарно потратил отпущенные годы?

Может быть, никакой таблицы и нет. Может быть, жизнь не обязана быть непрерывным движением к великой цели, а счастье не выдаётся в награду за выполнение определённого количества условий. Иногда оно просто случается. За семейным столом, в дороге, в разговоре с другом или вечером перед телевизором, когда на экране старый, безумный учёный снова пытается отправить автомобиль сквозь время.

За окном продолжался дождь. На небоскрёбе светилась реклама Тойоты , где-то неподалёку кафе «ЕВА» обещало посетителям приятный вечер, а по эстакадам медленно ползли автомобили. Будущее наступило, состарилось и успело обзавестись собственными воспоминаниями. Но люди по-прежнему любили хорошие истории, смеялись над старыми шутками и иногда просто хотели провести вечер в покое.

Старик сделал глоток чая и улыбнулся ещё шире. Он знал, что смертен. Знал, что однажды выключит телевизор в последний раз, а кресло займёт кто-нибудь другой. Возможно, дети сохранят его вещи, а может быть, раздадут или выбросят. Возможно, кто-то будет вспоминать его с теплотой, а через несколько поколений даже имя забудется. Всё это было совершенно естественно, и он давно перестал считать неизбежность смерти достаточной причиной, чтобы не наслаждаться жизнью.

Немного кухни проекта

Четвёртая работа «Эха будущего» получилась, пожалуй, самой личной по смыслу. Хотя на ней всего лишь старик, который сидит в кресле и смотрит старое кино. Никаких великих свершений, трагедий или героических поступков. Просто человек, которому в данный конкретный момент хорошо. Мне хотелось сказать довольно простую вещь: жизнь не обязана быть бесконечной гонкой за успехом, признанием и соответствием чужим ожиданиям. Можно состариться, не успеть сделать тысячу вещей, наделать туеву хучу ошибок и всё равно прожить хорошую жизнь. А мнение тех, кто считает иначе, (как собственно и их самих) вполне можно отправить нахуй. Желательно вежливо.

Отдельное удовольствие доставила ирония с «Назад в будущее». В моём вымышленном 2187 году человек смотрит фильм 1985 года о вымышленном путешествии во времени. Причём будущее, о котором мечтали создатели фильма, уже само стало далёким прошлым. И всё это происходит в мире, который я тоже выдумал. Такая вот матрёшка из фантазий, где единственное совершенно настоящее — человеческая способность радоваться хорошей истории.

Что касается визуальной части, я по-прежнему художник-недоучка. Рисовать учусь, фантазировать уже умею, а технологии нашего времени помогают сократить расстояние между первым и вторым. Генеративные инструменты здесь мои помощники, а не какая-то волшебная кнопка, которая сама решает, что я хотел сказать.

Ниже, как обычно, прикладываю грубый композиционный эскиз. Болванчики, линии построения, перспектива и минимум деталей. С него начиналась работа над сценой, которая постепенно обросла светом, вещами, дождливым Портлендом и маленькими отсылками к моему миру.

Ну и напоследок. Я прекрасно понимаю, что существуют мода, тренды, актуальные художественные направления и люди, готовые объяснить, каким именно должно быть настоящее искусство. Но я никогда не ставил перед собой задачу всем этим тенденциям соответствовать. Если уж совсем по-простому, мейнстриму и моде я придавал вращение, а осью этого вращения служил мой детородный орган.

Я просто рисую то, что хочу, рассказываю истории, которые мне интересны, и постепенно учусь делать это лучше.

А старик пусть смотрит своё кино. Он заслужил спокойный вечер.

Всем добра.

Выйдя из ледяного кабинета босса, Илья немедленно связался с Цюрихом по защищённому каналу связи. Почти час Лисенко на пределе ментальных сил пытался убедить Рауша переехать в Москву. Но ничего не помогало.

Профессор Рауш был слишком стар, тяжело болен и абсолютно, принципиально не меркантилен.

— Я не полечу в эту шумную Москву, — прохрипел Рауш с экрана. — Но у меня есть лучшая ученица. Моя дочь. Она возглавит лабораторию на месте. А я буду курировать её дистанционно.

Связь оборвалась. Илья ошарашенно смотрел на погасший экран.

Профессор Рауш ещё из Цюриха детально проконсультировал Илью насчёт технических спецификаций. На девяносто девятом этаже «Сфера-Тауэр» работа кипела круглосуточно: монтировались швейцарские центрифуги, лазерные анализаторы и стерильные барокамеры.

Всё было практически готово к приезду гостьи.

В день прибытия рейса Илья отправился встречать её в аэропорт Внуково-3, но поехал он туда не один.

Заяц сидел на заднем сиденье представительского лимузина, вальяжно закинув ногу на ногу и самодовольно ухмыляясь. Илья молча смотрел в окно на проплывающее подмосковное шоссе.

Лимузин мягко затормозил у стеклянных дверей VIP-терминала. Илья и Иван вышли на перрон как раз в тот момент, когда из раздвижных дверей, везя за собой элегантный кожаный чемодан, уверенной, грациозной походкой вышла девушка.

Увидев табличку со своим именем и двух молодых, выхолощенных пижонов в дорогих костюмах, она внутри сжалась. Сквозь стёкла её аккуратных титановых очков раскосые ледяные глаза швейцарской гостьи смотрели на них со скрытым недоверием.

Ей безумно не хотелось ехать в Москву — бросать больного отца в Цюрихе, отрываться от привычной стерильной тишины своих лабораторий и лететь в эту непонятную, шумную страну. Но отец всё же сумел убедить её. Эксперимент, за который они брались, был действительно феноменальным, невиданным в истории генетики.

Она глубоко вздохнула, поправила воротник своего безупречного серого кашемирового пальто и сделала шаг навстречу застывшей парочке.

Иван Заяц, заметив её приближение, тут же угодливо сорвался с места, расплываясь в своей самой сладкой, подобострастной улыбке фаворита.

— Доктор Рауш! Какая честь, какая неописуемая радость! — затараторил он, пытаясь перехватить ручку её кожаного чемодана. — Добро пожаловать в Москву! Я Иван, правая рука Аристарха Карлионовича...

Девушка мягко, но решительно отстранила его руку. Её взгляд переместился на Илью Лисенко.

— Илья, — приглушенно представился Лисенко, сделав вежливый шаг вперёд. — Младший ассистент по специальным поручениям Аристарха Карлионовича.

— Стало быть, левая рука, — с едва заметной полуулыбкой и лёгкими металлическими нотками в голосе проговорила леди.

Она грациозно повернулась, изящным и привычным движением обернув свой роскошный белый пушистый хвост вокруг шеи, словно дорогую меховую вуаль. Раскосые глаза оказались разноцветными: один — ярко-жёлтый, другой — ярко-зелёный. Как две абсолютные, гипнотические противоположности из глубины вселенной, они внимательно всматривались в самое сердце Ильи.

— Меня зовут Биргитт Рауш. Можно просто Биргитт.

— Биргитт, очень приятно. Вы, должно быть, безумно устали с дороги. Давайте мы сразу отвезём Вас в Ваши апартаменты, чтобы Вы могли переодеться и с комфортом отдохнуть?

— Нет, Илья, — ледяным, не терпящим возражений тоном отрезала Биргитт. — Я бы хотела немедленно взглянуть на лабораторию. Время не ждёт.

Едва переступив порог девяносто девятого этажа, Биргитт деловито прошлась между монтируемыми барокамерами и принялась что-то быстро записывать на своём лазерном планшете.

— Нужно ещё несколько антивибрационных столов и некоторая медицинская утварь для центрифугирования, — строго резюмировала она, оборачиваясь к Илье. — А так всё отлично. Действительно, можно завтра с самого утра уже начинать.

У Биргитт был очень приятный, едва уловимый швейцарский акцент и глубокий, низкий, завораживающий голос. Лисенко внимательно наблюдал за тем, как Рауш грациозно передвигалась от стола к столу, делая записи.

Заяц позади угодливо вытянулся по струнке, лихорадочно проверяя, как камеры системы «Этси» транслируют картинку на верхний этаж. А Биргитт вдруг оторвалась от планшета и посмотрела прямо на Лисенко поверх своих аккуратных титановых очков.

— Ну что, Илья? Вы так во мне дыру протрёте, — в её голосе скользнула ироничная, сухая усмешка. — Где биологические данные и образцы тканей Колобкова?

— Я думал, Вы сами, Биргитт, возьмёте у него всё, что нужно, — Лисенко вкрадчиво понизил голос, делая осторожный шаг в её сторону. — Мы, в свою очередь, предоставим Вам для этого полный, неограниченный доступ к телу босса и любые медицинские инструменты.

— Мы можем приступить прямо сейчас, если господин Колобков готов, — Биргитт хладнокровно пожала плечами и открыла серебристый кейс со стерильными пробирками. — Ему лучше спуститься сюда, на девяносто девятый. Это не больно и очень быстро.

В лаборатории воцарилась гробовая, удушливая тишина. Иван Зайцев побелел так, что его длинные уши испуганно прижались к затылку, а из рук едва не выпал лазерный планшет.

Илья Лисенко едва сдержал победный, ликующий смех. Биргитт была великолепна в своей профессиональной простоте.

Через секунду вживлённые нейрочипы системы «Этси» отозвались с такой бешеной, обжигающей волной багровой ярости, что у Ивана и Ильи потемнело в глазах. В динамиках под потолком раздался тяжёлый, хриплый и прерывистый вздох Колобкова, от которого по глянцевому полу лаборатории прошла едва заметная вибрация. Босс слышал всё. И его ответ не заставил себя ждать.

— Берите все свои побрякушки и поднимайтесь ко мне! Все трое! — громом раскатился из динамиков хриплый, багровый от ярости голос Колобкова.

Связь оборвалась с коротким металлическим щелчком. Иван Зайцев судорожно сглотнул, испуганно посеменил к лифту. Илья Лисенко лишь молча скользнул взглядом по лицу Биргитт, ожидая её реакции.

Швейцарка даже не вздрогнула. Спокойно закрыв свой кейс, она уверенной походкой двинулась к выходу.

— Эксцентричный джентльмен, — сухо резюмировала она с неизменным металлическим акцентом. — Что ж, если Его Величество так удобнее, пойдёмте наверх.

Они зашли в скоростной стеклянный лифт, и автоматическая система «Этси» беззвучно понесла их мимо сотого этажа на самый пик империи Колобкова.

Стеклянные двери кабинета бесшумно разъехались. Аристарх Карлионович уже ждал. Его холодное круглое лицо лоснилось, а синее неоновое свечение в зрачках пульсировало, говоря о его приподнятом настроении.

— Биргитт, очень рад знакомству. Аристарх Карлионович, — объёмный, раскатистый голос босса, усиленный скрытыми динамиками системы «Этси», заполнил всё пространство комнаты.

— Рад познакомиться поближе. Да, это я жажду продолжения своего рода. Биргитт, я хочу, чтобы Вы понимали всю ответственность, всю грандиозность этого шага.

Лисица расправила пушистый хвост и выпрямилась. Её белоснежная, безупречно чистая шерсть красиво переливалась, мягко отражая сиренево-голубые лучи, падавшие сквозь гранёные стёкла башни «Сфера-Тауэр». Биргитт неторопливым, изящным движением сняла титановые очки, явив присутствующим своё милое, почти детское личико с огромными, разноцветными глазами северной хищницы.

— Это очень ответственный эксперимент, и я прекрасно понимаю всю ответственность и важность этого события, Аристарх Карлионович, — иначе бы я просто не приехала.

Она сделала плавный шаг вперёд, открыла серебристый кейс и достала длинную, тускло поблёскивающую хирургическую иглу био-экспрессора. Не мигая, Биргитт посмотрела прямо в неоновые зрачки опешившего босса.

— А теперь, Аристарх Карлионович… сожмите кулачок.

В ситуации полного, звенящего стопора, пока Колобков лихорадочно соображал, как именно отреагировать на такую неслыханную дерзость, а Иван и Илья застыли в своём привычном, сковывающем страхе, Биргитт действовала без малейших колебаний. Она уверенно подошла вплотную к парящему гирокреслу, обеззаразила небольшой участок глянцевой поверхности на боку Колобкова и мгновенным, профессионально отточенным движением экспрессора взяла необходимый образец живой ткани теста.

— Вот и всё, — обворожительно улыбнулась она, впервые обнажив белые, молодые и острые лисьи клыки.

Эта внезапная улыбка северной хищницы была настолько ослепительной и пленительной, что ледяная атмосфера кабинета мгновенно растаяла.

— А-ха-ха-ха! — неожиданно для всех раскатисто залился громовым смехом Колобков, и синее неоновое свечение в его зрачках удовлетворённо замигало. — Вот это финт! Вот это доктор! Я вижу, что попал в действительно надёжные руки!

— Ох и рассмешила ты меня, доктор! — сквозь грохот динамиков еле выдавил из себя, скорчившись в судорогах от непрекращающегося смеха, Колобков. — Я тут, фактически, уже с тоски помираю с этими душными, занудными хлюпиками! «Сожмите кулачок»… А-ха-ха-ха! Ну выдала! Вот это принципиальный финт! Аристарх Карлионович продолжал искренне хохотать, содрогаясь всем своим круглым лоснящимся телом.

Илья Лисенко, наблюдая за этой картиной, почувствовал, как по его телу разливается горячая волна азарта. Он наблюдал за Северной лисой, и его восхищало абсолютное бесстрашие перед техно-богом.

Стеклянные двери лифта бесшумно закрылись, оставив Зайца на верхнем этаже по вызову Колобкова. Илья и Биргитт остались в кабине вдвоём.

Лифт мягко скользил вниз, открывая вид на вечерние огни «Сфера-Тауэр». В замкнутом пространстве смешались запахи мускуса от пиджака Ильи и ментола от Биргитт. Лисенко вальяжно прислонился к зеркальной стене и хитро сощурился.

— ...Я думал, у Зайца инфаркт случится прямо на ковре. Вы потрясающая женщина, Биргитт, — вкрадчиво произнёс Илья, сделав шаг вперёд в полумраке лифта.

Белый пушистый хвост Биргитт едва заметно, нервно дрогнул, но она сохранила идеальную осанку, по-прежнему глядя на цифровой индикатор этажей. Она неторопливо поправила титановые очки, и в холодных, как лёд, глазах скользнула едва уловимая, чисто европейская ирония.

— Спасибо за оценку, господин Лисенко, — сухо ответила она. — Но вы путаете жесткий медицинский протокол с безрассудным штурмом. У Колобкова классическая мания величия. Мой отец в Цюрихе работал с куда более опасными биомутациями, так что меня не удивить. Если хотите сделать мне приятное — обеспечьте доставку реактивов к утру. Ваша избыточная галантность только мешает работе.

Лифт зазвучал и остановился на 97-м этаже. Биргитт уверенно шагнула на выход, обдав Илью холодом, и её белый пушистый хвост-вуаль изящно взметнулся на прощание.

Сможет ли ледяная швейцарская лисица ужиться в логове Колобкова? И что за странное чувство зарождается в душе Лиса? Продолжение — в следующей главе.

Вопрос для комментариев:
Как вам Биргитт? Она смогла поставить на место самого Колобкова. Как думаете, она станет союзником Лиса или новой проблемой? 👇