Искусственные перья на его костюме слиплись от какой-то невообразимой дряни. Рваный врачебный халат поверх них выглядел ещё хуже. Он смотрел на меня мутными пластмассовыми глазами. Вылез из щели между мусорным баком и стеной. От него тошнило.
Я шмыгнул носом и смахнул слезу. Мама привела меня на ярмарку. Пока она стояла в очереди за пончиками, я куда-то ушёл, а теперь не мог её найти. Мне казалось, я больше никогда её не увижу. Так и останусь на улице, как тот старик на углу, у которого в стаканчике из-под кофе лежали монетки.
Но я нашёл этот переулок.
А в нём — Доктора Цыплёнка.
Я его не боялся. Надо было, но мне было шесть лет. Я просто ничего не понял. Только покрепче прижал к себе Бурёнку — мягкую, чистую плюшевую коровку. С ней было не так страшно. Я снова шмыгнул носом.
— А вы... вы можете найти мою маму? — спросил я, глядя под ноги.
Он присел передо мной. Полы халата легли в застоявшуюся дождевую воду, в лужи грязи. До меня донёсся его запах — тяжёлая вонь того, что давно бросили гнить.
Он заглянул мне в глаза. Не через прорези в маске — на меня смотрели именно пластмассовые кружки, вделанные в голову костюма. Поцарапанные, выцветшие, такие мутные, что ни зрачков, ни радужек уже нельзя было разглядеть.
— Хочешь, я это исправлю?
— Вы... вы можете? — Я вытер нос.
Он кивнул — медленно, размеренно. Голова болталась на шее.
— Конечно! Я всё могу исправить.
Он снова встал и навис надо мной. В его движениях было что-то неправильное. Казалось, внутри у него нет ничего твёрдого, что держало бы форму. Доктор Цыплёнок напоминал мягкую игрушку, в которую недоложили набивки. Костюм местами провисал, будто полупустой. Голова свешивалась набок, и пустые глаза разглядывали меня под неестественным углом.
Он поднял руку и указал на щель, из которой появился.
— Пойдёшь со мной? Тебя я тоже могу исправить.
— Не могу. Я слишком большой. Не пролезу.
Он на секунду замер. Молчал. Я тоже.
Не знаю почему, но весь страх, который я должен был почувствовать с самого начала, обрушился на меня разом. Будто в мои маленькие вены огромной иглой впрыснули ледяную воду. Слишком большой иглой. Слишком больно.
Но он ничего не сделал. Только снова кивнул.
Он уже смотрел не на меня. На что-то другое. На что-то далёкое, чего я не видел.
Я открыл рот. Не помню, хотел что-то сказать или просто собирался заплакать. Если он и заметил, то ничего не ответил. Только напоследок посмотрел на меня и стал втискиваться обратно в щель, пока совсем не исчез в узкой полосе темноты.
Помню, я подумал: зачем он набил костюм палками, если всё равно собирается их переломать?
Я ещё не знал, что кости могут так хрустеть.
Из щели в последний раз донёсся его голос — глухой из-за толстой маски, хриплый и искажённый, словно на испорченной записи.
— Я и другое могу исправить. Это наш секрет.
Я не знал, что ответить. И надо ли вообще отвечать. Снова открыл рот, но тут...
Из-за угла выглянула мама.
Она подбежала ко мне и сгребла в объятия. Говорила, что нельзя вот так уходить, что она чуть с ума не сошла. Прижимала меня к себе крепче, чем когда-либо, а я плакал. Не от горя и не потому, что моя любимая игрушка теперь валялась в грязном переулке. Я рыдал от облегчения, содрогаясь всем телом.
Мне ведь было страшно. Но не из-за Доктора Цыплёнка.
А теперь я больше не боялся, потому что...
Он всё исправил, — думал я тогда. Он сделал так, что мама меня нашла. Он всё может исправить.
Когда я снова его увидел, мне было четырнадцать.
В школе я не пользовался особой популярностью, но и изгоем не был. Самый обычный парень. Во всём. Меня это устраивало — так было проще. Не приходилось никого из себя изображать, да и детская жестокость почти всегда обходила меня стороной. Дети ведь легко начинают травить тех, кто им не угодил, а за что — порой и сами объяснить не могут.
В этом смысле всё шло хорошо. Но могло быть и лучше.
Мама считала меня куда умнее, чем я был на самом деле. Наверное, с мамами такое часто случается. К несчастью, она ошибалась: с математикой у меня было совсем плохо.
Не с обычными вычислениями. Умножать и делить я умел. Меня добивала геометрия, а следом за ней — алгебра. Я хотел разобраться, но голова у меня так не работала. Все эти фигуры, углы, объёмы... Мне нужно было простое уравнение, где всё решается по порядку. А таких становилось всё меньше.
Не то чтобы я уже завалил предмет. Просто был близок. Пока я кое-как вытягивал на проходную оценку и мог бы дотянуть до конца года, если бы ничего не испортил. В основном меня спасали домашние задания: дома никто не запрещал пользоваться калькулятором.
С контрольными всё было иначе. Провал за провалом.
Я не знал, что будет, если получу неуд. Оставят на второй год? Заставят проходить всё заново? Теперь-то я понимаю, что, скорее всего, ничего бы не случилось. Но в четырнадцать лет мне казалось, что на кону всё: либо я перейду в старшую школу, либо останусь один, а друзья уйдут дальше без меня.
Глупость. Пустяки. Ничего страшного.
Но для школьника это было страшно. Важнее ничего на свете не было.
Поэтому однажды вечером, когда в школе уже никого не осталось, я решил ответить голосу из слива в раздевалке. Голосу, который с того самого дня доносился до меня из тёмных щелей.
Голосу, который обещал всё исправить.
Теперь он выглядел хуже. Протискивался из темноты, как раздувшееся насекомое, насквозь промокший, истекающий гнилью. От него несло плесенью и трухлявой сыростью, и с каждым движением запах становился сильнее.
При виде него я отшатнулся и упал задом на мокрую плитку, опрокинув мусорное ведро. Бумажные полотенца рассыпались по полу и поплыли в мутной воде, которая стекала с халата и перьев, собираясь в густые тёмные лужи.
За восемь лет память успела сгладить ту встречу. Сделать её не такой страшной. Его самого — тоже.
Я попятился по полу. Сердце колотилось так, что каждый удар отдавался болью.
Но он ничего не делал. Стоял, мерзкий, мокрый, и смотрел на меня всё с тем же непонятным выражением на перекошенной голове. Если это вообще можно было назвать выражением.
Во рту пересохло. Всё это было неправильно. Нельзя было...
Я отодвинулся ещё. И ещё.
— Меня зовут Доктор Цыплёнок. Я всё могу исправить!
Он не пытался ни дотянуться до меня, ни подойти. Просто стоял в темноте душевой. Лампы с датчиками движения то загорались, то гасли, реагируя только на меня. На круглом врачебном зеркале у него на лбу вспыхивали блики.
Меня трясло. Но чего я ожидал? Сам ведь этого хотел. Сам его позвал. Сам ответил хриплому, дрожащему голосу из слива и сказал: да. Да, мне нужно кое-что исправить.
Я медленно поднялся на ноги. Ещё раз вдохнул, поглубже.
— Я не сдам годовой экзамен по математике. Вы... можете это исправить?
Он кивнул. Нижняя челюсть костюма болталась вверх-вниз. Вокруг глаз расползлись чёрные мокрые пятна, но смотрел он всё так же — не отрываясь.
— Ладно... — сказал я в третий раз. Моргнул. — Ну... тогда исправьте. Спасибо.
Я снова стал пятиться, не отводя от него глаз.
Он не моргал. Конечно, не моргал.
Зря я это сделал, — подумал я.
Я почти добрался до двери, когда он снова поднял руку. Совсем чуть-чуть: она безвольно висела вдоль туловища. Грязная мокрая перчатка указала вниз.
— Пойдёшь со мной? — прохрипел он.
Во рту опять пересохло. Я нащупал дверную ручку и покачал головой.
— Н-нет, спасибо. Я... я не пролезу.
То же оправдание. И он, как тогда, много лет назад, просто стоял в темноте и кивал.
А потом исчез. Ушёл в узкую сливную трубу.
Я резко, с хрипом выдохнул. Лампы вспыхнули и на этот раз уже не погасли. Я открыл дверь, но на секунду оглянулся.
Мне показалось, из слива донёсся последний булькающий шёпот:
Детская наивность, из-за которой я когда-то ничего не понимал, давно прошла. Там, у двери, я поклялся, что никогда с ним не пойду. Никогда больше его не позову. Зря я впустил... эту хрень обратно в свою жизнь. Надо было смириться с двойкой и уйти.
Потом начались экзамены. Правда, сдали мы не все. Естествознание, английский, обществознание... Занятия уже закончились, но ещё несколько недель нас по одному предмету за другим вызывали обратно в школу.
Математика стояла последней. Я с ужасом ждал её всю экзаменационную неделю.
Утром в день экзамена маме пришло письмо. Наш учитель, мистер Лесли, не придёт. Причину я узнал лишь через несколько месяцев — по той бесконечной цепочке слухов, которая связывает любую школу. Автомобильная авария. Он был пьян. Умер ещё до больницы.
Найти замену в последний момент не успели. Некому было ни провести экзамен, ни проверить работы. Его отменили. Годовую оценку выставили по текущей успеваемости.
Доктор Цыплёнок снова всё устроил.
По крайней мере, я себя в этом убедил. Я дважды обратился к нему за помощью. Ну, один раз: в первую встречу он сам ко мне подошёл. Но оба раза получил то, чего хотел. Как бы он ни выглядел, я был уверен: зла он мне не желает. Или хотя бы не особенно опасен.
Настолько не опасен, что, когда я слышал его шёпот из автомобильной вентиляции или замечал пожелтевшие белки пластмассовых глаз в щели под террасой, меня это почти не тревожило. Да, он был жуткий. Но мне казалось, что он обо мне заботится.
Конечно, мистер Лесли вряд ли заслуживал смерти. Но ведь не Доктор Цыплёнок насильно влил в него спиртное, привязал к сиденью и отправил в дорогу. Учитель сам сделал выбор. Просто судьба распорядилась так, что мне это пошло на пользу.
В общем, клятву я нарушил.
Я снова позвал Доктора Цыплёнка.
Позвал после неудачного свидания — того самого, после которого мы в конце концов поженились, хоть я и разлил суп по всему столу. Позвал перед поступлением в университет и попал туда, куда мечтал, несмотря на плохие оценки по математике: с ней у меня, к сожалению, не ладилось до самого выпуска.
Он всякий раз спрашивал, пойду ли я с ним. Но никогда не заставлял. Всегда соглашался — пока нет — и уходил туда, откуда пришёл. Туда, где он, наверное, «жил». Куда-то в темноту между вещами.
Я не знал, кто он такой. Зато знал, на что он способен.
Что бы нас ни связывало, какую бы выгоду он из этого ни извлекал, я был готов с этим мириться. И мирился. Как бы он меня ни пугал, с ним моя жизнь стала лучше. И всем этим я был обязан ему.
Он вовсе не был таким плохим, каким казался. Совсем не был.
Во всяком случае, я так думал.
Мне было тридцать пять. Нашей дочери — четыре.
У неё был лейкоз. Ей становилось хуже.
Я давно не звал Доктора Цыплёнка. Давно его не видел. В какой-то момент начинаешь думать, что со всем справишься сам.
Мы с женой, Лорен, сидели в детской больнице. В приёмном покое, измученные тревогой, занимались тем, чем и положено заниматься в таком месте.
Хороших. Плохих. Таких, в которые невозможно поверить.
Накануне ночью дочери резко стало плохо. Она потеряла сознание на кухне. Ей ведь должно было становиться лучше. Лечение должно было помогать.
Но лучше не становилось. И лечение не помогало.
Наша милая Кэтрин. Моя маленькая Кэти. Я любил её почти так же сильно, как она любила Бурёнку — ту самую игрушку, с которой я не расставался в её возрасте, теперь старую и потрёпанную.
Мы не знали, переживёт ли она эту ночь. По моим подсчётам, её увезли в реанимацию почти семь часов назад. С тех пор нам толком ничего не говорили.
Наш брак переживал не лучшие времена. Давно уже.
Такое выматывает. И душу, и тело. Будто тебя волокут по битому стеклу, и конца ему нет.
Любви больше не осталось. Только усталость.
Поэтому, когда врач сказал, что шансов у дочери мало, я не нашёл для Лорен ни слова утешения. Дело было не только в лейкозе. При падении Кэти сильно ударилась головой. Когда ей стало лучше, мы согласились снизить интенсивность лечения. А химиотерапия к тому времени уже подорвала её силы.
А я чувствовал только холод. Страшный, промозглый холод.
Наверное, в глазах жены я выглядел чудовищем: сидел и тупо смотрел в стену. А когда сказал, что знаю кое-кого, кто способен помочь, — что «Доктор Цыплёнок», возможно, спасёт нашу дочь, — стало ещё хуже.
Раньше я никогда не рассказывал ей о своём странном друге. С годами мы всё больше отдалялись, и случая так и не представилось.
Она смотрела на меня так, будто хотела отпилить мне голову столовым ножом. Наверное, теперь я казался ей хуже чудовища. Либо сумасшедшим, либо подонком, который решил воспользоваться бедой нашей дочери ради какой-то жестокой шутки над женой.
Но я не шутил. Я говорил совершенно серьёзно. Думаю, она это поняла.
В голосе звучало презрение, но говорила она ровно. Спокойно. Наверное, сил на ссору уже не осталось.
— Он работает здесь? Я могу... могу попросить, чтобы его вызвали, — наконец сказала она после долгого молчания.
Глаза у неё всё ещё были красными.
— Нет, — ответил я. — Звучит глупо. Может, это и есть глупость. Но тебе надо пойти со мной. Поверь мне.
— Куда пойти? Нам велели ждать. Если мы уйдём, то можем...
— Куда? — повторила она, уже со злостью.
Не знаю, почему она перестала задавать вопросы и пошла за мной. Со стороны я и правда звучал как безумец. Может, она совсем отчаялась. А может, была дурой.
Господь свидетель, я был и дураком, и отчаявшимся.
Стояла глубокая ночь. Мы вышли на улицу и дошли до детской площадки в дальнем конце больничной территории. Там было тихо и безлюдно. Всё как прежде.
Лорен нервничала. Не понимала, что я делаю. Хотела вернуться. Вдруг нам что-нибудь сообщат? Вдруг мы понадобимся?
Он появился из трубы на детской площадке. Из той, в которую дети переговариваются друг с другом. Извивался, протискивался наружу, и внутри у него что-то хрустело.
С нашей последней встречи он сильно сдал. Гниль въелась глубже. Густая жижа сочилась из глаз костюма, из многочисленных вмятин и прорех. Но я всё равно его узнал.
В мутных глазах отражались далёкие больничные огни. И хоть лицо костюма оставалось неподвижным, мне показалось, что он тоже узнал меня и улыбается.
— Что за хрень?! — выдавила она между криками. — Что это за хрень?!
— Подожди. Я же сказал, он может ей помочь. Он может...
Она не дала мне договорить. Развернулась и бросилась бежать.
Я схватил её за руку. Стиснул запястье, а она рвалась, пыталась выдернуться, упиралась ногами в землю.
— Пусти! — кричала она. — Пусти меня, сука!
— Доктор Цыплёнок, — я кивнул старому другу. — Нам нужна твоя помощь. Наша дочь... Ты можешь ей помочь?
Доктор Цыплёнок смотрел прямо перед собой пустыми глазами.
— Я всё могу исправить. Меня зовут Доктор Цыплёнок.
Голос тоже стал хуже. Словно кассету слишком много раз перезаписывали: отдельные звуки повторялись, громкость то нарастала, то падала.
Лорен уже била меня кулаками и захлёбывалась от ужаса. Мне было всё равно. Я делал то, что должен. Он никому не причинит вреда. Он...
Доктор Цыплёнок указал гнилой рукой со слипшимися перьями на трубу. Так же, как раньше указывал на все те щели, откуда выползал.
— Ты же знаешь, я не пролезу.
К тому времени это стало почти шуткой. Нашей с Доктором Цыплёнком шуткой.
А потом он ответил, и смешного в ней больше не было. Всего несколько слов — и я снова оказался шестилетним мальчиком, который впервые отказался пойти с ним.
И почувствовал тот же ужас.
Чистый, безысходный ужас.
Впервые за всё время нашего знакомства Доктор Цыплёнок двинулся на меня. Его тело колыхалось, как студень.
Я от неожиданности отскочил и выпустил Лорен. Она упала, каблук прочертил гравий, и в воздух взметнулись мелкие камешки.
Я выставил перед собой руки и отступил ещё.
— Какого чёрта? Мы так не...
Он шёл дальше. Огромными, нелепыми шагами.
Но тут взлетевший из-под ноги Лорен гравий попал ему прямо в лицо. К моему удивлению, этого хватило: он пошатнулся, повалился назад и с глухим шлепком рухнул на траву.
Я бросился к Лорен, поскользнулся на мокрой от росы траве и попытался поднять её.
Доктор Цыплёнок снова задвигался.
Он не встал. Не побежал. Даже не пошевелил руками или ногами.
С неестественным щелчком голова вывернулась набок, и он пополз, волоча за собой тело и гниющий костюм, словно охапку ненужных конечностей.
Я рванул жену на ноги, чуть не выдернув ей руку из сустава. Мы бросились прочь от площадки, прочь от твари, которую я считал другом.
Тяжело. Я сразу увидел почему.
Вокруг её ноги обвилось что-то длинное, членистое, блестевшее в лунном свете. Я проследил взглядом по этому отростку через траву — к изломанной фигуре, которая ползла за нами.
Он торчал из резинового клюва Доктора Цыплёнка. Клюв теперь съехал набок и беспорядочно дёргался, как жвала насекомого.
Что бы это ни было, оно натянулось и потащило Лорен назад по траве. Она выла от боли и страха.
Я снова схватил её. Пытался отбить, вырвать у него. Пинал отросток, тянул жену за туловище.
Позади неё Доктор Цыплёнок повторил обещание, которое я слышал столько раз:
Я посмотрел Лорен в глаза. Карие, широко раскрытые. В них стояли слёзы. Я не знал, что человек способен испытывать такой ужас.
Мы прожили вместе десять лет. В этом году исполнилось бы одиннадцать.
В последнее время мы ненавидели друг друга. Любой разговор сводился к колкостям и упрёкам. Мы делали вид, что ещё можем ладить, только ради дочери.
Всё, что мы делали, было ради неё.
Глядя жене в глаза, я это понял.
И понял, что у меня ещё есть шанс спасти дочь. Того единственного человека, ради которого мы оба жили.
Доктор Цыплёнок потащил её прочь. Крик страха и отчаяния прокатился над площадкой, словно раскат грома. Он волок её по траве, по гравию...
И она всё-таки пошла с Доктором Цыплёнком.
Кричала так, как, казалось, человек кричать не может, пока крик не превратился в мокрое, судорожное бульканье.
Если бы мне всё ещё было шесть, я бы удивился, зачем внутри у неё столько палок.
Я знал, что кости могут так хрустеть.
Наступила тишина. Только из трубы доносилось слабое эхо. Чтобы расслышать его, мне пришлось наклониться.
По краю трубы стекала тонкая красная струйка.
Мне не хотелось на неё смотреть.
Я вернулся в больницу. Нас не было минут двадцать, не больше. Сказал медсестре, что жена пошла купить нам поесть и скоро придёт.
Несмотря на всё случившееся, на кошмар, который я только что сам устроил, мне было... спокойно.
Я убеждал себя, что Лорен поступила бы так же. Не раздумывая пожертвовала бы мной ради нашей девочки.
Доктор Цыплёнок ей поможет.
Доктор Цыплёнок спасёт её.
Лорен сама бы этого хотела.
А потом мне сообщили, что Кэти умерла.
Доктор Цыплёнок её не спас.
Он ничего не мог исправить.
Не буду вдаваться в подробности. Никто не должен знать, каково это — заполнять бумаги после смерти собственного ребёнка.
Её увезли в морг. Там она должна была оставаться, пока я не договорюсь с похоронным бюро, чтобы её забрали.
Я ничего не чувствовал. Будто из меня ковшом вычерпали всё, что было внутри. Будто больше никогда ничего хорошего не случится.
Но даже это было лучше того, что я почувствовал потом.
Когда увидел телевизор в холле.
Маленький телевизор в детском уголке. Его поставили, чтобы дети не скучали, пока родители ждут.
Мне было плевать на телевизор.
Но не на то, что показывали.
Шёл какой-то познавательный ролик. Судя по виду, ещё из семидесятых. Старый. Настолько старый, что за эти годы его наверняка успели показать на тысяче экранов.
Настолько старый, что кто-нибудь — или что-нибудь — при должном внимании мог за это время запомнить каждую мелочь.
Поначалу я смотрел без всякого интереса. Мальчишка, который плохо играл, притворялся, будто плачет. На руке красным гримом намалевали ссадину.
Не тот, которого знал я. Не грязная, страшная тварь.
Чистый, добродушный персонаж в ростовом костюме. Такой, к которому ребёнку хотелось бы подойти.
Он наклонился к мальчику и произнёс те самые слова:
— Меня зовут Доктор Цыплёнок! Я всё могу исправить!
— Хочешь, я это исправлю?
Мальчик радостно закивал.
Доктор Цыплёнок повернулся к камере и поднял оба больших пальца.
— Отлично! Пойдёшь со мной?
Я не мог оторвать глаз от экрана.
Кадр сменился. Теперь они сидели в каком-то... врачебном кабинете. Всё выглядело как декорации детской передачи, вроде «Подсказок Бульки».
Доктор Цыплёнок бинтовал мальчику руку. Тот больше не плакал.
— Я уже здоров? Я скоро поправлюсь? — спросил он.
— Пока нет. Но скоро поправишься! Я и другое могу исправить! — воскликнул цыплёнок и поднял палец. — Например, если болит живот, поднялась температура или случилось что-то, о чём ты пока даже не знаешь!
— Ух ты! Спасибо, Доктор Цыплёнок!
Мальчик спрыгнул со смотрового стола, и цыплёнок протянул ему леденец на палочке. Обычный леденец, какие детям раздают во врачебных кабинетах.
Мальчик сунул его в рот. Доктор Цыплёнок погладил его по голове, повернулся к камере и подмигнул.
Ничего особенного. Просто ролик о том, что детям нужно ходить к врачу.
Но пока я смотрел эту пятиминутную ерунду, всё встало на свои места.
И я чуть не рухнул на пол. Чуть не разрыдался, как тогда, когда потерял маму на ярмарке.
Понимаете, я не думаю, что Доктор Цыплёнок мог хоть что-нибудь исправить.
Не думаю, что он когда-либо это умел.
Всё было совпадением. От начала до конца.
Я узнал голос. Узнал каждое слово, каждую реплику, которую он произносил с экрана.
Словно на испорченной записи.
Думаю, Доктор Цыплёнок — мой Доктор Цыплёнок — когда-то тоже увидел эту кассету. И решил, что такому персонажу... легко довериться. Что под таким обличьем удобно заманивать меня и, возможно, множество других детей.
Пока он ждал, когда я достаточно вырасту, чтобы пойти с ним в ту чёрную дыру, откуда он выполз.
Он не исполнял мои желания.
Наверное, в конце концов он обрадовался и такой добыче. Слишком долго ждал.
Мне хотелось бы сказать, что после этого я как-то жил дальше. Что больше никогда не видел Доктора Цыплёнка. Не слышал его голоса.
Но это было бы ложью. Тут вы, наверное, и сами догадались.
Я до сих пор слышу шёпот. Тот самый шёпот, который преследовал меня всю жизнь. Он сочится из щелей, где не может обитать ничто живое.
Из-под пружинного основания моей кровати.
Только голос больше не похож на голос Доктора Цыплёнка.
Он похож на голос моей жены.
Думаю... я, пожалуй, пойду с ней.
Может быть, хоть так я что-нибудь исправлю. Если во вселенной вообще есть какая-то справедливость.
А может, я тоже ничего не могу исправить.
