Когда меня впервые спросили, сколько человек было на плоту, я ответил: восемь. Столько спасатели подняли на борт, а я старался отвечать точно. Женщина разрезала ворот моей рубашки; ножницы были у самой шеи. Кто-то другой спрашивал, чувствую ли я ступни. Мужчина с планшетом повторил вопрос, и я снова назвал то же число. А всю ночь я считал до одиннадцати.
Тогда мне было тридцать четыре. Я преподавал естественные науки в школе. Предыдущую субботу я целиком потратил на переезд сестры: отдать человеку весь день мне было проще, чем сказать «нет». До той ночи я считал своё неумение отказывать чем-то вроде щедрости. Я умел находить себе лестные объяснения.
«Кэролайн» была небольшим пассажирским судном и совершала вечерний рейс к материковой части Мэна. Из-за непогоды отправление задержали, но всё-таки вышли. Через сорок минут двигатель заглох и погас свет. Я сидел, упираясь обеими руками в спинку переднего сиденья, и старался не выблевать съеденный сэндвич.
В салон вошёл матрос со спасательными жилетами. Его звали Оуэн Шоу. Он велел надеть их и оставаться на местах, пока он проверит, что на палубе. Кто-то спросил, тонем ли мы.
— Сначала наденьте, пожалуйста, — ответил он и помог пожилому мужчине затянуть ремни.
Потом по проходу потекла вода, и все разом вскочили.
Оуэн вернулся с рассечённым лбом — кровь заливала один глаз — и направил нас к корме. Один контейнер с плотом сбросили за борт, не удержав верёвку. Второй плот раскрылся за кормой; сквозь брызги показался его тент. Люди уже направлялись туда, когда судно накренилось так сильно, что ограждение ушло под воду. Рядом со мной женщина вытаскивала дочь из-под сложенной скамьи. Я помог её приподнять. Все трое мы оказались в воде.
Я никак не мог вдохнуть. Жилет удерживал подбородок над поверхностью, а вода била в лицо. Из третьего плота, который ещё оставался на привязи у борта, кто-то подтянул меня ко входу. Я забрался внутрь, перелезая через людей. Молодой парень в поварской куртке втащил следом девочку. За ней поднялась её мать. Последним забрался Оуэн, волоча одну ногу. Его ботинок зацепился за посадочную лесенку, и он издал такой звук, что все замолчали. Потом сказал мужчине с коротко остриженной головой, какую верёвку перерезать, и нас отнесло от «Кэролайн».
Нас было одиннадцать. Я пересчитал всех, потому что девочка попросила. Майкл Хейз, Мириам Тейт, её дочь Джун, Бен Торрес, его маленькая дочь Софи, Оуэн Шоу, Виктор Кейн, Артур и Рут Белл, Лия Сети и Нико Альварес. Джун было шестнадцать. Софи — семь месяцев. Бен всё повторял её возраст, будто это могло помочь нам найти для неё что-нибудь нужное.
Детский спасательный жилет так неудобно держал Софи, что она не могла повернуться лицом к груди отца. Лия помогла ему устроить девочку под расстёгнутой курткой, закрепила жилет поверх одежды и укутала обоих термоодеялом. Мириам держала фонарь. Джун просунула руку между чужими коленями и выловила с пола маленькую вязаную шапочку.
Судя по цифре на внутренней стороне тента, плот был рассчитан на восьмерых. По краям шли два надувных баллона, один над другим. Даже подтянув колени, мы сидели вперемешку, прижимаясь друг к другу. Чтобы кто-нибудь мог шевельнуться, сначала приходилось подвинуться кому-то ещё. Через вход захлёстывала вода и скапливалась под ногами. Носки оставались мокрыми, даже когда днище было почти сухим. Под тентом пахло резиной, рвотой и промокшей шерстью. Стоило мне за чем-нибудь потянуться, локоть упирался кому-нибудь в рёбра. Через некоторое время я привык спрашивать, прежде чем пошевелиться, а потом ненавидел себя за раздражение, когда об этом спрашивали меня.
Виктор, тот самый мужчина, который нас отвязал, рассадил всех вдоль бортов. Под руководством Оуэна Нико выбросил плавучий якорь, и плот перестало так сильно крутить. Мы нашли черпак, губки, насос, сигнальные ракеты, пакеты с водой и ремонтный набор. Рации не было. Оуэн потерял отдельную аварийную сумку, когда выбирался с судна.
— На судне есть радиобуй, — сказал он. — Он сработает и без рации у меня в руках. Закройте вход. У вас сюда всё море льётся.
В одном месте крепление оторвалось; Виктор и Мириам подвязали полог верёвкой. В другом Виктор пустил в ход свой ремень, а потом проверил, чтобы свободный конец не бил по Софи. Он умел решать, что делать. Я всё ещё ждал, когда мне скажут, куда деть руки.
Часы продолжали идти: 20:17. Я смотрел на них снова и снова, словно за несколько минут наше положение должно было измениться. Оуэн сказал, что с тех пор, как мы отошли от судна, не прошло и получаса. Мне казалось, что гораздо больше, и я разозлился на него за эту поправку.
Лия работала фельдшером, но в тот день была не на смене. Она осмотрела Оуэна, пока Рут поддерживала ему голову. Нога была сильно повреждена, но больше Лию беспокоили грудь и живот. Его ударило палубным оборудованием, которое сорвалось со своего места. Она спросила, где болит.
— Смотря куда трогать, — ответил он.
Артур неожиданно рассмеялся.
Ему было семьдесят шесть. За ухом — порез, поперёк рёбер — кровоподтёк. Рут сказала Лии, что он принимает сердечные препараты, а потом велела Артуру не смотреть на неё так: врачу об этом знать необходимо. Он ответил, что никак на неё не смотрит. Они говорили так, словно спорили в аптеке. На несколько секунд мне стало легче.
Нико было двадцать два, он работал на камбузе. Пока Лия осматривала его разбитую губу, он извинился, что заляпал её кровью.
— За это я денег не беру, — сказала она.
Он засмеялся, а потом с тем же выражением лица заплакал. Она держала ладонь у него на плече, пока он снова не смог говорить.
Мы работали. Вычерпывали воду, проверяли баллоны, жались друг к другу, подкладывали под людей всё, что могло защитить от холодного днища. Когда Виктор предложил выбросить обувь, Оуэн сказал, что весит она слишком мало, чтобы ради этого оставлять ноги без защиты. Если низкий борт начинало заливать, мы пересаживались. Иногда помогало. Кое-что мы делали правильно. Мне нужно об этом рассказать, не притворяясь, будто это хоть что-нибудь отменяет.
Бен отдал Оуэну свою флисовую кофту, а куртку оставил на себе, укрывая Софи. Оуэн стал отказываться.
— Да у тебя от штанины половина осталась, — сказал Бен так, словно они были приятелями и спорили, кого в чём пустят в ресторан.
Он сам укутал Оуэна кофтой. Я его об этом не просил. Оуэн тоже.
Джун порезала левую ладонь, когда выбиралась с судна. Пока Лия накладывала повязку, Мириам сказала дочери, что та держится очень храбро.
— Можешь не говорить со мной, как зубной врач? — спросила Джун.
Мириам сначала обиделась, потом фыркнула и передала мне фонарь. Узнав, что я учитель, Джун спросила, придётся ли нам теперь по очереди представляться и рассказывать о себе какой-нибудь интересный факт. Я ответил, что подумываю составить план рассадки. Она сказала, что с пожарными выходами у нас будут проблемы.
Мы смеялись сильнее, чем стоило. Рут всё натягивала одеяло на Артура, а он отпихивал его обратно. Оуэн извинился, что его вырвало мне на брюки. Стоило перестать работать, как начинали стучать зубы, поэтому мы говорили о том, что будем делать, когда выберемся. Именно когда.
Виктор открыл пакет с водой для Рут и придерживал его, пока она пила, повернув так, чтобы она не порезала губу об край. Он хотел, чтобы жене позвонили раньше, чем она увидит новости. Нико сказал, что мать наверняка сведёт всё к тому, что он не отвечает на звонки. Мириам спросила Джун, ела ли та после обеда, а потом сама добавила:
— Ну да, очень сейчас полезный вопрос.
Джун съела полпакета чего-то, что мать назвала преступлением против правильного питания.
Они ездили смотреть курсы фотографии. Мириам не нравилось, что придётся платить за проживание, хотя такие же курсы были у них в городе. Джун сказала, что собралась туда не ради общего душа. Позже я услышал, как она предложила учиться поближе к дому, если так мать будет меньше волноваться.
— Не надо решать свою судьбу в резиновой лодке, — сказала Мириам.
Джун ответила, что зато крыша над головой есть. Мать убрала волосы у неё со лба. Джун натянула Мириам рукав на голое запястье и сказала, что ей тоже нужно одеяло. Некоторое время они сидели молча.
Верхний баллон начал сдуваться там, где тёрся о борт «Кэролайн». Мы по очереди подкачивали его. Пробка из ремонтного набора замедлила утечку, но место повреждения было мокрым и подобраться к нему было трудно. Оуэн объяснил, что баллон разделён на отдельные отсеки: мы ещё не лишились всей плавучести. Виктор посмотрел на отметку вместимости и сказал:
— Восемь не значит, что с девятым он тут же пойдёт ко дну. У нас повреждение. Им и займёмся.
Оуэну было сорок пять. Он работал на этом маршруте девять лет. Пока Нико качал насос, Оуэн рассказал, что его дочь недавно устроилась в продуктовый магазин и уже считает, будто могла бы им руководить. Он помогал ей учиться отсчитывать сдачу — принёс для этого банку монет. Джун сказала, что теперь всё считает касса.
— Она мне тоже это сказала, — ответил Оуэн. — Через сорок минут.
Он расспрашивал о курсах фотографии, хотел узнать, нужно ли Джун ещё покупать плёнку. Они обсуждали это, пока я выжимал воду из губки в черпак. На какое-то время Оуэн перестал быть раненым, которого мы пытались как-нибудь разместить. Он был чьим-то отцом, который немного отстал от жизни.
Когда я впервые рассказывал о случившемся, об этом я умолчал. Сказал только, что Оуэн согласился: плот перегружен. Это он тоже говорил. Прошло много времени, прежде чем я признал, что выбрал из его слов то, что нас устраивало.
Над тентом пролетел самолёт. Сначала мы услышали его и только потом различили за дождём огонёк. Виктор выпустил сигнальную ракету. На несколько секунд все лица стали красными. Шум двигателя стих. Мы слишком долго держали вход открытым, пытаясь снова увидеть самолёт, и волна окатила нам ноги. Виктор сказал, что он вернётся. Оуэн — что нас могли не заметить. Мы попросили обоих повторить.
Виктор спросил Оуэна, не мог ли радиобуй затонуть вместе с судном. Оуэн ответил, что тот должен был отделиться, но сам он этого не видел.
— Должен был, — повторил Виктор.
Оуэн сказал, что радиобуй именно для этого и устроен; даже без него людей начнут искать, когда судно не прибудет вовремя. Виктор спросил, сколько должно пройти времени, прежде чем кто-нибудь забеспокоится. Оуэн не знал. Виктору было сорок девять, у него была кровельная фирма. Позже он говорил, что привык отвечать за своих рабочих. Тогда же я слышал только человека, который требовал определённости от единственного среди нас, кто хоть в чём-то разбирался, но не мог её дать.
Бен спросил, как далеко нас может унести до рассвета. Оуэн начал объяснять про течения и ветер. Виктор перебил: нельзя ли грести к берегу? Оуэн сказал, что мы только выбьемся из сил, даже не зная, в какой стороне суша. Разумный совет. Грести мы не стали, но Виктор продолжал смотреть на глухой тент, словно за ним был путь к спасению, который Оуэн отказывался нам показывать.
Артур умер раньше, чем мы снова услышали двигатель. Он перестал отвечать Рут. Лия велела нам подвинуться, чтобы его можно было уложить на спину. Она делала искусственное дыхание и пыталась проводить непрямой массаж сердца. Днище под ним прогибалось, мы придерживали его за плечи. Лия требовала, чтобы на него светили. Для нормальной работы места не было; она всё просила дать ей пространство, которого у нас не было. Когда она наконец остановилась, Рут держала рукав Артура над водой. Спросила, не потерял ли он сознание. Лия ответила тихо. Рут кивнула, потом сказала, что у него неудобно лежит голова, шея согнута, и попросила немного его повернуть.
Виктор дождался, пока через крепление полога снова хлынет вода. Потом сказал, что нужно поговорить о весе. Лия ответила: не сейчас. Он сказал, что Артуру уже не помочь, а остальным ещё можно. Рут смотрела на него так, словно не понимала. Когда он сказал, что её мужа нельзя оставлять на плоту, она ответила, что десять минут назад он занимал ровно столько же места.
Рут предложила держать его за бортом до прихода спасателей. Оуэн сказал, что верёвка нам ещё понадобится, а тело будет мешать у входа. Рут всё равно ухватила Артура за куртку.
— Вот. Вам ничего не придётся делать. Я сама.
Её распухшие пальцы плохо сжимались на ткани. Виктор попросил меня помочь поднять тело. Я сказал, что мы сделаем всё с уважением. Рут спросила, неужели я думаю, будто её беспокоит наша вежливость.
Мы просто дождались, пока она устанет его держать. Нико предложил дать ей время. Виктор спросил, сколько именно, и Нико опустил глаза на черпак. В конце концов Лия взяла Рут за руки. Она не говорила, что мы можем начинать, но и рук не отпустила, когда мы с Виктором подняли Артура.
Я держал его под плечи. Голова лежала у меня на запястье. Когда мы стали проталкивать его наружу, Рут сказала:
— Он боится глубокой воды.
Тем же спокойным, рассудительным голосом, каким говорила о его таблетках. Спасательный жилет мы заранее сняли: Виктор сказал, что он может пригодиться. Обручальное кольцо Артура зацепилось за складку одеяла. Я отцепил его, чтобы мы могли двигаться дальше.
Тело выскользнуло у меня из рук. Потом плот приподняло, и Артур исчез из виду. Рут спросила, в какую сторону его унесло. Никто не ответил. Я отдал ей его жилет. Она держала его на коленях до самого спасения.
После этого воды стало поступать меньше. То ли море изменилось, то ли плот развернулся, то ли мы немного приподнялись над водой. Измерить мы ничего не могли. Виктор надавил на верхний баллон.
Бен потрогал. Я не стал, но кивнул.
Виктор распределил смены. Мы с Мириам вычерпывали воду, Нико качал насос, Бен помогал, когда мог. Лия продолжала всех осматривать. Оуэн давал указания. Рут держала губку, ничего с ней не делая, пока Джун молча не накрыла её руку своей и не помогла выжать воду.
Я помогал Виктору считать, кто работает. Оуэн извинился, что не может сесть. Виктор сказал, что никого ни в чём не обвиняет, а потом спросил, не мог бы Оуэн хотя бы придерживать край входа здоровой ногой. Тот попытался. Немного двигался, ждал, когда отпустит боль, потом двигался снова. Лия велела ему прекратить.
Вокруг него скапливалась вода. Мы её вычерпывали. Бен посмотрел на место, которое занимал Оуэн, и тихо спросил Лию, сколько человек может прожить с внутренним кровотечением. Она ответила, что по виду этого не определишь. Бен сказал, что просто спрашивает.
— А почему шёпотом? Он же рядом, — сказала она.
Бен разозлился: нечего любое его слово превращать в обвинение. Софи зашевелилась, и он так быстро понизил голос, что мы все невольно сделали то же самое. Оуэн попросил Нико принести ему насос.
Лёжа он сумел качнуть несколько раз, потом пришлось остановиться. Когда Виктор потянулся за насосом, Оуэн не отдал.
— Дайте минуту. Так неудобно.
Нико принялся качать вместе с ним, не заставляя отпустить рукоять. Оуэн начал рассказывать то, о чём никто не спрашивал: где лежит запасная верёвка, как пользоваться сигнальным зеркалом после рассвета. Он всё проверял, слушаем ли мы.
Джун сложила свою куртку и подсунула ему под голову. Мириам возразила, что куртка нужна ей самой. Джун сказала, что ей не очень хочется, чтобы Оуэн лежал ухом у неё на колене. Он поблагодарил и снова спросил, как её зовут, хотя уже называл по имени. Думаю, ему хотелось, чтобы она продолжала говорить.
К полуночи баллон опять обмяк. Мы качали и вычерпывали. Я ещё мог схватить что-нибудь всей ладонью, но зажать пальцами край пакета уже не получалось. Виктор сказал, что до утра мы так не выдержим. Оуэн ответил, что нас могут найти и раньше. Виктор спросил, может ли он это гарантировать. Оуэн закрыл глаза.
Я предложил подождать ещё час. Мне казалось, что я сопротивляюсь тому, к чему всё идёт. На деле я согласился назначить срок, после которого можно будет снова решать, что делать с Оуэном. Виктор посмотрел на часы и сказал:
Оуэн взглянул на меня. Я не понял, с благодарностью или со страхом.
Час ещё не прошёл, когда вода продавила тент внутрь и залила днище. Софи издавала тонкий писк, и Бен никак не мог её успокоить. Потом она вовсе перестала плакать. Он открыл ей лицо и позвал по имени. Сначала ласково, потом так громко, что все обернулись. Лия приложила два пальца к шее девочки и попросила Бена продолжать с ней разговаривать. Софи открыла глаза, но больше не хныкала. Бен спросил Лию, умирает ли она. Та ответила, что ребёнку нужно тепло и его нельзя мочить. Бен спросил ещё раз. Мириам велела ему помогать вычерпывать воду, если он хочет, чтобы дочери было тепло. Он ткнул черпаком в ботинок Оуэна, извинился, когда тот вскрикнул, а потом посмотрел на Виктора:
— Мы тут даже шевельнуться не можем.
Предложили спустить Оуэна за борт на верёвке, пока мы не справимся с плотом. Никто не называл это «выбросить». Лия сказала, что в воде он погибнет. Оуэн сказал, что не удержится. Виктор ответил, что мы его привяжем. Оуэн спросил, кто потом втащит его обратно.
— Мы, — сказал я. — Когда вычерпаем воду.
Я не думал о том, как мы будем поднимать раненого человека через надувной борт. Стоило включить в план возвращение, и обсуждать, как спустить его наружу, стало легче. Оуэн попросил меня пообещать. Я сказал, что мы его втащим. Он попросил смотреть на него, когда я это говорю. Я посмотрел. Волосы прилипли к порезу над глазом. Помню, мне хотелось, чтобы он их убрал.
Лия предложила, чтобы двое качали насос, а Нико попытался подобраться к повреждению с другой стороны. Виктор сказал, что Оуэн мешает. Нико ответил, что его можно переложить к противоположному борту, и Мириам начала освобождать место. Решение уже нашлось, прямо у нас на глазах. Мы позволили Виктору всё остановить.
— А когда это не поможет, тогда что?
Он повторял вопрос, пока мы не принялись обсуждать возможную неудачу вместо того, чтобы попробовать. Оуэн ухватился за верёвку над головой.
— Так передвиньте меня. Давайте. Я помогу.
Бен велел ему перестать раскачивать плот.
Оуэн его обругал. В голосе прозвучало что-то такое, словно он мог начать с нами драться, и я испытал трусливое облегчение: злому человеку противостоять было проще, чем тому, кто вежливо просит оставить его в живых. Виктор велел ему успокоиться. Джун сказала, что он не обязан успокаиваться. Мириам положила ей руку на предплечье:
Я взял свободную верёвку, которую протянул Виктор.
— Я же её вытащил. Взял у тебя, чтобы ты мог забраться. Помнишь?
Бен смотрел внутрь своей куртки. Сказал, что незачем так делать. Он имел в виду — напоминать.
— Тогда не вынуждай, — ответил Оуэн.
Лия села между Оуэном и входом. Виктор потянулся через неё, она ударом отбила его руку. Плот накренился. Я крикнул ей, чтобы прекратила, потому что именно она ещё могла меня послушать. Мириам ухватилась за опору тента. Нико всё повторял, что Оуэна можно переложить на другую сторону.
Когда плот выровнялся, Виктор и Бен подняли его. Оуэн вцепился мне в манжету. На секунду я решил, что он помогает. Потом он сказал: «Не дай им», — и я понял, чего он просит. Я выдернул рукав и пропустил верёвку через петлю на его спасательном жилете.
Они спустили его в воду. Он один раз дёрнул здоровой ногой и ударил по краю входа. Раненая нога висела под углом, на который я не мог заставить себя посмотреть. Когда на него пошла следующая волна, он попытался подтянуть оба колена к груди. Лия попробовала протиснуться мимо Бена. Он оттолкнул её и сказал, что у него ребёнок. Сказал так, словно мы забыли, что такое ребёнок.
Голова Оуэна показалась рядом с баллоном. Он сказал, что не может дышать, когда его накрывает водой. Виктор велел ему откинуться на спину. Оуэн ответил, что не может, и позвал Нико. Тот подполз ко входу и попытался закинуть его руку через край. Двумя пальцами Оуэн нащупал оранжевый шов. Держался за него, пока плот не поднялся на волне. Руку вытянуло, рот оказался под водой, пальцы соскользнули. Когда он вынырнул, то кашлял так сильно, что не мог выговорить моё имя. Я смотрел туда, где верёвка лежала на баллоне, чтобы не видеть его лица. Я мог отпустить верёвку и протянуть руки Оуэну.
Виктор велел закрыть полог: шла ещё одна волна. Я оттащил Нико за куртку. Он выпрямился и снова полез ко входу. Кто-то закричал, что мы перевернёмся. Я схватил Нико крепче. Он на несколько секунд перестал вырываться, и Виктор успел опустить полог.
Верёвка двигалась у меня в ладони. Не ровно, как двигалась бы от волн: Оуэн тянул её короткими, отчаянными рывками. Между ними бывали такие долгие паузы, что я всякий раз думал: он больше не держится. Я подобрал верёвку, надеясь, что так его голова останется ближе к плоту. При каждом сильном рывке мокрая верёвка пилила кожу на сгибах пальцев. Лия требовала, чтобы мы втащили его обратно. Виктор говорил: нужно дождаться, когда волны чуть улягутся. Я повторял за ним. Не знаю, сколько таких затиший мы пропустили.
Когда Нико поднял полог, верёвка уже уходила под плот. Мы потянули. Жилет Оуэна упёрся в нижний баллон, но лицо не показалось. Лия заставляла нас пробовать снова. Мы никак не могли развернуть его, чтобы поднять. В конце концов Виктор перерезал верёвку. Я выпустил её раньше. Поперёк ладони осталась белая онемевшая полоса. Ещё несколько минут я сжимал пальцы, хотя в руке уже ничего не было.
Бен сказал, что Оуэн, скорее всего, и так умирал. Без него я мог пошевелить правым коленом, ни в кого не упираясь. Нико взялся за насос обеими руками, а Бен устроил Софи повыше у себя на груди. Я почувствовал облегчение в затёкшей ноге раньше, чем понял, как сильно хочу увидеть в этом доказательство нашей правоты. Джун сказала, что Оуэн разговаривал. Бен ответил, что она ничего не понимает в его травмах.
— Я понимаю, что он просил вас остановиться.
Потом она посмотрела на меня.
— Вы сказали, что втащите его обратно.
Я ответил, что пытался. Она посмотрела на порванную куртку Нико. Я проследил за её взглядом и начал объяснять про волну. Она спросила, куда делся черпак. Ответа на другой вопрос она больше не ждала.
Лучше работать мы после этого не стали. Бен не мог подсоединить насос. Я поднимал губку, забывая её выжать. Рут спросила, не собираемся ли мы и Оуэнов жилет оставить себе. Бен убрал себе за спину флисовую кофту, которую ему одалживал. Лия говорила только по необходимости.
Нико возился с повреждением, а я светил ему фонарём. Виктор сказал, что мы выпускаем тепло. Нико ответил, что ему нужно видеть. Виктор спросил, возьмёт ли он на себя ответственность, если ребёнок замёрзнет ещё сильнее. Я приспустил полог. Нико уставился на меня, потом продолжил работать через узкую щель.
Джун так сильно трясло, что у неё болела челюсть. Куртка промокла насквозь. Мириам пыталась надеть на неё свою, но Джун не могла просунуть раненую руку в рукав. Они спорили, какую руку продевать первой. В этом было что-то настолько домашнее, что я отвернулся. Я не имел права чувствовать себя лишним после того, что они видели в моём исполнении.
— Когда выберемся, не давай им писать обо мне в газете, — сказала Джун.
Мириам предложила устроить газетчикам скандал.
— Я серьёзно. Они возьмут школьную фотографию, где меня заставили улыбаться с закрытым ртом.
Мириам сказала, что с её зубами всё в порядке.
— Знаю. Потому мне эта фотография и не нравится.
Один клык у неё рос чуть позади остальных зубов, и улыбка получалась немного неровной. Мириам сказала, что дома можно будет сделать новую фотографию. Джун ответила, что дело не в этом, потом прислонилась к ней. Лия попросила меня укутать Джун ноги.
Я спросил о курсах, потому что не знал, как попросить прощения за то, за что оно действительно требовалось. Джун нравилось печатать фотографии в настоящей тёмной комнате. Самой видеть, получилось ли, прежде чем кто-нибудь исправит всё на экране. Наверное, она всё-таки никуда не уедет, сказала она.
— Можешь ехать куда захочешь, только давай сначала тебя высушим, — ответила Мириам.
Джун закатила глаза, глядя на меня. Я сказал, что у неё ещё есть время решить. Она спросила, думаю ли я, что мы выберемся. Я ответил: да.
Кисть под повязкой распухла. Два пальца Джун уже не могла разогнуть. Лия проверяла её состояние, задавала вопросы. Джун отвечала всё раздражённее. Сказала, что своё имя она помнит. Мириам велела ей сначала согреться, а уж потом снова грубить. Потом Джун заметила, что вода затекает через складку под порванным креплением. Нико помог ей вывернуть складку наружу. Стало лучше.
— Умница, — сказал Виктор.
Она ответила, что её зовут Джун. Он сказал, что знает. После этого она пыталась помогать убирать воду: сначала губкой, потом черпаком, упирая его в колено. Каждый раз, когда она выжимала губку, раненые пальцы разгибались слишком медленно и не успевали снова её подхватить.
— Я сама, — сказала она, когда я протянул руку, хотя губка уже упала нам под ноги.
Руки её не слушались. Она всё порывалась опустить голову на колени.
Лия хотела пересадить Джун к Бену и Софи, чтобы они согревали друг друга. Виктор возразил: ради этого придётся двигать всех. Мириам сказала, что пересядет вместе с ней. Я предложил сначала переждать несколько волн. Они прошли. Я больше об этом не заговорил. Нас оставалось девять, и Виктор всё поглядывал на цифру над головой.
Он сказал, что плот по-прежнему перегружен. Бен сказал, что вода уже забирается ему под куртку. Лия ответила, что мы удержимся на плаву, если будем поддерживать плот в порядке. Виктор спросил, почему же она до сих пор его не починила. Она сказала, что пытается сохранить людям жизнь. Он ответил, что занимается тем же самым. Я смотрел на свои руки, словно это позволяло мне не участвовать в их споре.
Нико предложил привязаться и попробовать заделать повреждение снаружи. Лия хотела, чтобы мы лучше освободили ему доступ изнутри. Виктор сказал, что нельзя ставить эксперименты на человеческих жизнях.
— А выкидывать людей можно? — спросила Джун.
Мириам велела ей поберечь силы.
— Нет. Он говорил, что без Оуэна всё наладится. А ничего не наладилось.
Виктор сказал, что не станет обсуждать это с ребёнком. Мириам ответила, что чинить его плот ребёнку он почему-то не мешал. Бен попросил прекратить ссору: Софи всё никак не может согреться. Когда Лия потянулась осмотреть девочку, он сначала отвернулся и только потом позволил. Человеку, который лечил его дочь, он доверял лишь до тех пор, пока тот с ним соглашался.
Пока полог был поднят, внутрь захлестнула волна. Джун завалилась набок. Мириам подхватила её голову. Виктор крикнул, чтобы все работали. Джун взяла черпак обеими руками, сумела зачерпнуть один раз и выронила его. Попробовала поднять больной рукой, не смогла, извинилась и кое-как выпрямилась, опираясь на баллон. Бен смотрел на черпак у неё между лодыжками.
— Она уже даже сидеть не может.
Мириам спросила, что он хочет этим сказать. Он ответил: то, что сказал.
Виктор заявил, что никто Джун не обвиняет.
— Тогда перестаньте на неё смотреть, — сказала Лия.
Я отвёл луч от её лица. Так им стало легче продолжать.
— Вы этого не сделаете, — сказала Мириам.
Виктор ответил, что нужно смотреть на вещи трезво.
— Нет. Скажи прямо. Что ты предлагаешь?
Он посмотрел на Бена, потом сказал, что кому-то придётся побыть снаружи, пока плот не станет устойчивее. Мириам указала туда, где раньше была привязана верёвка Оуэна. Джун опустила взгляд на свой жилет и начала возиться с застёжками. Лия перехватила её руки.
— Не снимай. Ты остаёшься здесь.
Мириам сразу предложила себя.
Она протянула руку к Нико. Он покачал головой.
— Она меньше меня. Я тяжелее. Хотите убрать вес — убирайте мой.
Виктор сказал, что благодаря ей мы держимся на плаву. Бен сказал, что ему нужна её помощь. Мириам посмотрела на него.
Она предложила подержать Софи, чтобы за борт мог спуститься он. Бен запахнул куртку и не ответил.
Я сказал, что пока никому никуда не надо. Мириам повернулась ко мне с таким облегчением, что я сразу начал оговариваться: нужно успокоиться, нельзя допустить драки. Я слышал, как мой отказ превращается в просьбу ко всем вести себя прилично, пока другие принимают решение.
— Тогда скажи им «нет», Майкл, — произнесла Лия. — Помоги мне её пересадить.
Если бы я подвинулся, рядом с Лией хватило бы места. Можно было посадить Джун между нами. Я уже начал убирать колени, но Виктор сказал, что мы перевернёмся, если каждый будет сам решать, куда ему сесть. Я остановился. Этот момент я могу воспроизвести в памяти без всякого труда. Я уже поджал под себя ступни. Нужно было только закончить движение.
Мириам принялась объяснять, сколько весит Джун. Пыталась вычесть мокрую одежду, искала число, которое их устроит. Напомнила, что Джун помогла справиться с протечкой.
— Мам, — тихо сказала Джун.
Мириам перестала перечислять её заслуги, словно вдруг услышала саму себя.
— Возьмите меня, — сказала Рут.
Виктор велел ей не начинать. Она сказала, что Артура больше нет и она согласна. Он ответил, что она не понимает, что говорит. Когда она подалась ко входу, он усадил её обратно. Он умел решительно защищать человека, если выбирал его защищать.
Бен сказал, что Рут хотя бы не создаёт проблем. Джун посмотрела на него.
— Я буду молчать. Больше ничего не скажу.
Она выпрямилась, перестала опираться на плечо Мириам и поставила ноги так, чтобы больше не задевать сумку со снаряжением. Она пыталась показать, что может требовать от нас меньше внимания. Мне хотелось, чтобы Лия нашла какие-нибудь слова, которые нас остановят, или чтобы Мириам стала такой страшной, что к ней никто не посмеет подойти. Хотелось услышать двигатель. Девочка выторговывала себе жизнь, отказываясь от права говорить, а я ждал, что кто-нибудь другой объяснит нам, почему её нельзя убивать.
Нико поднял полог, чтобы снова попробовать заделать повреждение.
— Держите её там, — сказал он. — Я всё сделаю.
Он имел в виду: оставьте Джун внутри. Я светил ему фонарём. Потом плот провалился между волнами, Нико ударился головой об опору, а фонарь погас. Когда я снова его включил, Бен держал Джун за куртку, а Мириам обеими руками сжимала его запястье.
— Отпусти, — сказала она.
Он ответил, что она тянет его на Софи. Ребёнка Мириам не касалась. Виктор схватил Джун за другое плечо. Лия поймала его за предплечье, но сама была зажата между Рут и баллоном. Он оттолкнул её. Нико пытался развернуться; одна ступня застряла под сумкой со снаряжением.
Я мог схватить Бена за запястье. Вместо этого я взял Мириам за руки выше локтей: она встала на колени, и я видел, что плот кренится. Сказал, что она нас перевернёт. Она попыталась проскользнуть под моей правой рукой, а не оттолкнуть её, и я опустил руку ей на плечи. Она повернулась ко мне и резко произнесла моё имя, словно я перепутал её с кем-то другим. Я перехватил её рукав повыше, где за мокрую ткань было удобнее держаться.
Джун оглянулась через плечо.
Всю ночь она называла меня Майклом. Не знаю, почему вдруг обратилась иначе. Я знаю, что услышал: таким голосом дети звали взрослого, когда на школьной площадке кто-то пострадал и помощь наконец пришла.
Я велел ей не двигаться. Мириам рванулась вперёд, и я прижал её к своей груди. Она не пыталась причинить мне боль. Она пыталась дотянуться до куртки Джун. Её пальцы ухватили складку и сорвались, когда я стиснул её крепче. Она попробовала протащить запястье в узкий промежуток между моим локтем и рёбрами. Я машинально прижал локоть — так же я удержал бы ребёнка, который вот-вот упадёт. Разницу я понимал. И продолжал держать.
— Смотри на меня, — сказала Мириам.
Я решил, что она обращается ко мне, и начал объяснять, что пытаюсь уберечь всех от опасности.
— Джун. Смотри на меня. Я сейчас. Держись за борт.
Джун схватилась здоровой рукой за верёвку внутри плота. Всё остановилось: поднять её, не повредив пальцы, они не могли. Я обрадовался этой отсрочке и ничего с ней не сделал.
Мириам предложила сидеть на полу и работать все смены подряд, только бы они оставили дочь в покое. Говорила деловито, пытаясь договориться на условиях, которые их устроят. Виктор велел Джун отпустить верёвку. Она покачала головой и посмотрела на меня. Я всё ещё мог отпустить её мать.
Бен разжимал Джун пальцы один за другим. У него под курткой плакала Софи. Он всё повторял: «Прости», — тем же голосом, каким успокаивал дочь. Джун просила его остановиться. Когда рука освободилась, она попыталась схватиться за его рукав, но Виктор уже подхватил её под колени.
Мириам откинулась назад, пытаясь вырваться. Я упёрся пятками и сжал её сильнее. Моё предплечье лежало у неё поперёк груди. Я чувствовал, как неглубоко она дышит: развернуть грудную клетку под моей рукой не получалось. Она скребла ногтями моё запястье, пытаясь приподнять его хоть немного и проскользнуть. Джун скрылась за нижним краем входа. Туда, где только что были её ноги, хлынула вода. Мириам ударила меня головой в подбородок, я рассёк губу. Ещё много лет я мог в точности описать эту травму, а всё, что было до неё, называл суматохой.
Над баллоном показалась рука Джун. Мириам перестала вырываться всем телом и сосредоточилась на одной моей руке, просовывая под неё запястье. Виктор хотел закрыть полог. Я велел ему подождать. Повторил несколько раз. Мириам я не отпустил.
Нико добрался до входа, когда плот подняло на волне. Он ухватил Джун за кончики пальцев — или ему показалось, что ухватил; потом он уже не мог сказать наверняка. Плот опустился, и рука его была пуста. Лия протиснулась вперёд посмотреть. Виктор оттащил её обратно. Мириам звала Джун таким голосом, каким зовут человека из соседней комнаты, когда тот должен откликнуться.
К Джун не привязали верёвку. В некоторых сообщениях говорилось, что она была на привязи, но случайно оторвалась. Никто её не привязывал. Верёвка, которую Нико предлагал Мириам, лежала возле насоса. Мы уже даже не притворялись, что собираемся вернуть её обратно.
Освободившейся рукой Мириам ударила меня по лицу. Тогда я её отпустил. Она поползла ко входу, и я схватил её за куртку. Она укусила меня за руку. Когда я разжал пальцы, её удержали Лия и Нико. Они пытались сохранить ей жизнь. Меньше минуты назад я говорил то же самое.
Мы искали, освещая воду фонарём. Бену показалось, что он увидел что-то оранжевое, но, когда мы повернулись, там ничего не было. Мириам указывала, куда светить: дальше, левее. Мы слушались с той внимательностью, в которой отказали ей, пока Джун была внутри.
Я не знаю, когда Джун умерла и что видела после того, как оторвалась от плота. Люди предлагают разные объяснения: она ничего не понимала, потеряла сознание, сказался холод. Я готов принять почти всё, что сокращает этот промежуток. Когда мы спустили её за борт, она была жива. Это мы видели сами.
Меньше чем через полчаса нас нашёл прожектор. Это установили потом по записям спасателей и всему, что удалось восстановить. На моих часах было 2:43. Мы провели на воде почти семь часов. Мириам всё ещё направляла фонарь назад, туда, откуда нас сносило. Лия обнимала её за талию.
Луч прошёл по нам и вернулся. Через громкоговоритель велели оставаться на местах. Мириам пыталась объяснить про Джун людям на судне, которые ещё не могли её слышать. От большого судна подошёл спасательный катер, отступил, развернулся по-другому и наконец приблизился настолько, что нам смогли передать конец.
Мужчина в шлеме спросил о раненых и детях. Бен приподнял Софи. Лия сказала, что в воде девочка. Он тут же передал сообщение, и другой луч начал обыскивать море в стороне от нас. Мириам отвечала на вопросы о Джун, в том числе на те, которых никто не задавал: какого она роста, что у неё порез на руке.
Софи и Бена забрали первыми, спасатель поддерживал их обоих. Рут выпустила жилет Артура ровно на то время, которое понадобилось, чтобы помочь ей перебраться. Нико рассказал команде об Оуэне. Виктор продолжал давать указания, пока кто-то твёрдо не велел ему сидеть смирно. Лия оставалась с Мириам, пока на катере не приготовились её принять. Мириам говорила, что ей нужно видеть воду.
Я остался последним. Мужчина у входа говорил мне, когда двигаться. Я положил черпак в сумку со снаряжением: хотелось оставить всё в порядке. Он велел забыть о черпаке и дать ему руку. Я сказал, что нас было одиннадцать. Он ответил, что знает, что их ищут, а мне нужно переходить сейчас.
Я не ждал, пока все окажутся в безопасности. Они уже были в достаточной безопасности, чтобы их можно было увезти от меня. Я слышал двигатели, рации, голоса людей, которые делали свою работу. Кто-нибудь укроет меня одеялом и спросит, кому позвонить. Я отзовусь на своё имя, словно по-прежнему остаюсь тем человеком, которого моя семья надеялась найти.
Я не хотел переходить. Спасатель взял меня за запястье, и я шагнул, когда он велел. Позже в одном репортаже меня назвали учителем, который оставался на плоту, пока все не сошли. Сестра сохранила эту статью. К тому времени, когда я попросил её выбросить, появились другие статьи, которые она не могла заставить себя открыть.
В больнице я сказал, что мы потеряли троих. «Потеряли» — сначала мы пользовались этим словом. Лия исправила нас ещё до того, как мы успели что-нибудь обсудить между собой. Сказала, что Артур умер на плоту, а Оуэна и Джун силой спустили в воду. Нико подтвердил. Договориться о молчании у нас не получилось. Просто некоторые из нас, каждый сам по себе, надеялись найти версию случившегося, с которой можно было бы жить.
В моих первых показаниях между каждым действием стояла непогода. Пришла волна, Мириам встала, плот накренился, я её удержал. Следователь спросил, что в это время делали Бен и Виктор. Я принялся объяснять, в каком состоянии была Джун. Он спросил снова. Наконец я сказал, что они её подняли. Он спросил, куда они её дели.
Радиобуй «Кэролайн» сработал. Он отделился от судна, и первый сигнал поступил через несколько минут после затопления. Спасатели уже выходили в море, пока мы подвязывали тент. Им нужно было установить число людей на борту и расширять район поиска по мере того, как нас разносило в разные стороны. Самолёт, который мы слышали, искал нас. Никаких свидетельств того, что его экипаж заметил нашу ракету, не было.
В плоту, который мы видели за кормой, нашли других людей. Дождь, ветер, темнота и дрейф затрудняли поиски. Радиобуй не был прикреплён к нашему плоту. Знать, где затонуло судно, не значило знать, где мы окажемся через несколько часов. Никто из тех, кто отвечал за спасение, не утверждал, что оно было гарантировано.
Оуэн мог умереть от полученных травм даже при оказании помощи. Джун нуждалась в срочном лечении. Плот был повреждён. Защищаясь, Виктор перечислял все опасности одну за другой. В поднятом плоту оставался один полностью надутый отсек плавучести. Эксперт не мог сказать, сколько бы мы продержались в нём в составе одиннадцати человек. Но мог сказать, что отметка вместимости сама по себе не означала необходимости избавиться от троих.
Он спросил, как мы пытались устранить повреждение, а потом — почему перестали пытаться переложить Оуэна внутри плота. Я ответил, что разговор уже перешёл к другому. Он помолчал, и я услышал собственные слова.
Меня отстранили от преподавания. Коллега принёс мои вещи: ручки, кружку, фотографию тридцати детей у музея. Я стоял сбоку и выглядел раздражённым: они никак не хотели угомониться. Один мальчик тогда попросил перевести его в другую группу, потому что другой всё время отбирал у него шапку. Я сказал, что разберёмся внутри. Не мог вспомнить, разобрался ли. Целый день я искал в старой почте письма про шапку — вопрос, на который ещё мог найти ответ.
Виктор прислал письмо. Писал, что никто из нас тогда не был собой. Напоминал о травмах Оуэна, о том, как слабела Софи, как Мириам едва нас не перевернула. О случаях, когда плот кренился из-за него самого, он не упоминал. Я перечитывал письмо столько раз, что сгибы на бумаге истёрлись. Сказать, что я не нашёл в нём ничего полезного для себя, было бы ещё одной ложью.
Жена Бена приходила на некоторые заседания. Однажды привела Софи. Та к тому времени уже ходила, но устала, и её пришлось взять на руки. Я узнал движение, которым Бен поддерживал ей голову. Она выжила, потому что люди согревали её и доставили к врачам. Я мог этому радоваться — до тех пор, пока Бен не сказал, что все мы сделали то, что должны были. После этого я не мог на них смотреть.
Рут умерла следующей зимой. Её семья попросила нас не приходить на похороны. Нико написал мне, а потом заблокировал мой номер, когда я спросил, как он. Лия не разговаривала со мной, кроме тех случаев, когда этого требовала процедура. Раньше я представлял наш последний общий разговор: какое-нибудь признание, после которого всё стало бы общим. Они имеют право не пускать меня в свою жизнь.
Отец Джун, Пол, попросил о встрече через три года после крушения. Они с Мириам разошлись, когда Джун была маленькой. Это он дал газетам её фотографию. Не школьную, сказал он мне, прежде чем объяснить, зачем пришёл.
Мы встретились в кабинете моего адвоката. Некоторое время я думал, будто сам факт моего согласия чего-то стоит. Ещё одна причина устыдиться до его прихода. Он положил на стол блокнот, но не открыл. Спросил, знала ли Джун, что Мириам предлагала себя. Я ответил, что она сидела рядом. Он спросил, слышала ли она Рут. Я думал, что да.
Потом он спросил, видела ли Джун мать, когда её спускали за борт. Я начал объяснять про тесноту.
— Пожалуйста, — сказал он. — Про плот я уже слышал.
Я ответил, что она смотрела на меня. Он спросил почему. Я сказал, что мы разговаривали, что она знала: я учитель. Он потёр край блокнота.
Он спросил, что она говорила. Я повторил всё, что помнил, в том числе своё имя. Он записал и спросил, как долго я держал Мириам. Я не мог назвать время. Показал, где были мои руки. Он посмотрел на пустое пространство перед моей грудью и закрыл блокнот.
Перед уходом он спросил, улыбалась ли Джун той ночью. Я рассказал о плане рассадки. Он кивнул, словно узнал что-то знакомое, потом лицо его изменилось. Я дал ему то, чего он хотел. Остаться со мной в одной комнате он от этого не смог.
Мириам не просила со мной встретиться. Я видел её на даче показаний и в коридорах. Однажды она сунула руки в карманы куртки, и я вспомнил, как Джун растирала их между своими ладонями, потому что Мириам делала вид, будто ей не холодно.
Я до сих пор ловлю себя на словах: мы ничего не знали, думали, что помощь не придёт, боялись потерять плот. В этих объяснениях нет людей, которые с нами говорили. Оуэн рассказал о радиобуе. Лия объяснила, что будет с человеком в воде. Нико предложил заделать повреждение. Мириам предложила себя. Джун просила нас остановиться. Нам говорили всё необходимое. Мы решили не слушать.
Я признал свою вину. Теперь для неё есть юридические формулировки и назначена дата вынесения приговора. На всё ушли годы. Не думаю, что завершение этого процесса изменит то, что происходит со мной, когда я беру кого-нибудь за руку, помогая перешагнуть ступеньку, или слышу, как родитель зовёт ребёнка, которого не видно. Теперь я чаще держу руки в карманах.
Я помню, как Джун закатила на меня глаза, яснее, чем то, как сошёл с плота. Она подвинула колени, освобождая мне место, пока я укутывал её одеялом, и улыбнулась, когда я сказал, что у неё ещё есть время решить. Позже, когда я держал Мириам, я заметил, что у неё задрался рукав. Раньше той ночью Джун всё натягивала его ей на запястье. Я тоже поправил ей рукав, не ослабляя хватки.
