Из второй части книги «Общение — не роскошь». «Био-полевые заметки»

Я же тоже на рыбалку ходила. С дедушкой. Возили меня в детстве в маленький уральский городок к бабушке с дедушкой. У дедушки лодка была самодельная — плоскодонка. Место на причале для таких же, как он. И шкафчик-сарайчик, где мотор, вёсла и всякое нужное в лодку. И полбалкона снастей, в основном тоже самодельных, и вторая полбалкона — мастерская. Очень хотелось мне рыбу поймать, прямо азарт такой. А потом крючок из горла вытаскивать — что-то тут не то, как-то жалко её, что ли. И червяк. Не потому что скользкий противно, а потому что живой, а его на крючок. Вкус рыбный я терпеть не могла, кстати, всегда. Сейчас водоросли ем, но выбираю такие, которые больше на картон вкусом похожи. А если рыбы с головами, ну там кильки всякие, вообще не могла. Я потом детям так и объясняла принципы вегетарианства — мы это не едим, потому что у него глазки. Ещё там были котята, котят брали мне играть, чтоб не скучала. Потом, когда я уезжала, эти котята почему-то убегали у них. Ну, они мне так в письмах писали. О, письма — это боль. Не, ну, так-то я писать любила очень, сочинения нестандартные в школе, потом стихи… но не вот это вот принудительное — «Ну когда же, когда ты уже напишешь письмо бабушке с дедушкой…» А ещё у них была огромная библиотека, ну, по тем временам огромная, всякие популярные книги, которые было трудно достать. И я их все читала и перечитывала. Потому что в стране тогда был такой феномен, как информационный голод. Не в крайнем проявлении, когда человека в тёмной комнате запирают и обрубают вообще все сенсоры. А такой бытовой, обыденный и повседневный. 2 канала ТВ, радио и книжный дефицит. Скука, короче. А родители с ребёнком как общались — они, как и все, пытались наслаждаться, но не особо их заботило, как это наслаждение ребёнком воспринимается. Ребёнку весело, а мама замечание делает такое шутливое: «Ой, кто-то слишком много смеётся. Ой, кто-то сейчас будет плакать?» И ребёнку, конечно же, сразу становится уже невесело, и действительно он плачет. И мама — такая прямо провидица. И вообще установка: ребёнок — он по определению дурак. Неполноценный человек, унтерменш. Я потом про себя поняла, что я — варна-санкара — нежелательное потомство. Да и мама как-то проговорилась. Нет, они старались, конечно, как могли. Я даже и не обижаюсь, и не предъявляю, как это сейчас модно. Просто констатация голая, чтоб понять: что, почему и как. Про реинкарнацию и карму же не знали тогда, и, значит, ребёнок — чистый лист, куда пишешь всё, что нужно. Не человек, а такая заготовка, болванка. Папа так и шутил: «Ты не человек, ты — полчеловека». А в каждой шутке, как мы знаем, есть доля шутки. И эта вторая половина ни в каком возрасте, как выяснилось, не отрастает никогда. Идиот навсегда. Мама, когда видела, что я кормлю грудью своего ребёнка: «Ты что, опять кормишь?» — с поджатыми губами так, брезгливо. Или когда с джапа-малой (это чётки для медитации) меня замечала: «Ты что, молишься, что ли? Фу-фу». С благовониями очень забавно получилось. Пока жгла их втихаря, всё хорошо было, а один раз спалилась: мама увидела, пару лет спустя, случайно — зажжённую палочку, и у неё сразу аллергия появилась на благовония и астма. Вот всегда так меня забавляют эти определения: детство — золотое, юность — счастливая. Вот как бы оно должно быть так вот, а на самом деле-то… Испортилось у меня в четвёртом классе зрение, потому что электричество — это фу-фу, искусственное, а надо только естественное освещение, и свет включался только когда уже совсем никак, а я же читатель запойный. Ну и купила мне мамочка очки в страшной пластмассовой зелёной оправе, круглые, «я — зелёная лягуха», потому что ну какая разница ребёнку-то, в чём ходить. Девочке — какая разница, в чём ходить, ну да, ну да. И эпизод такой помню: едем в электричке, я в платочке и в этих очках. Говорю: «Мама, я на кого похожа сейчас?» А мама говорит: «На матрёшку с кривыми зубами». Зубы кривые были, пытались их исправить, какие-то были пластинки, пружинки, но ничего не исправилось, только дикция попортилась. Потом уже, через большое время, брекеты появились, но на них денег не было. И только уже ближе к 60 годам, когда я посмотрела фильмы британские с этими шикарными актёрами, с их неголливудскими улыбками, когда про моду японскую яэба на кривые зубы и торчащие клыки посмотрела в интернете, — тогда я уже научилась улыбаться нормально, с открытым ртом. Про пение ещё с самого раннего детства эти шутливые замечания: «Галя, не пой! У тебя же слуха нет. Какой ужас, ужас, что ты там поёшь?» А я петь любила. Когда никто не слышит, я пела. Потом тоже уже после 50 пошла уроки вокала брать, чтобы научиться рот открывать опять же и петь. И есть у меня слух-то, оказывается, — и голос есть, всё есть. Просто объяснить надо было про ноты, потому что у меня восприятие не аудиальное, а визуал я и кинестетик, то есть если я вижу эти ноты на бумаге и пальцами по клавишам когда тыкаю, то я понимаю, что куда петь. А вокал я стала учить для того, чтобы намахатту делать у себя.

Вот про книги — странное. У ленинградских бабушки с дедушкой тоже библиотека была. И там был Брэм. Вот такой

И я его читала. Представляете? Это ещё до школы было, потому что там мы жили с мамой только до того времени, как я первый класс закончила, а потом развелись и переехали. А читать я научилась года в три. Сама. Едем дальше по моей жизни. Я во втором классе, это значит, лет 8. Мы тогда часто переезжали. Первый класс в одном месте был, там нормально было всё, учительница прям любимая, первая учительница. А потом переехали, и там учительница второго класса такая была интересная: «Встать! Руки за голову!» Дети стоят полчаса. Голова кружится, руки затекают, ноги устают — тяжело было стоять реально. А учительница говорила, что это прямо очень-очень полезно для здоровья. А ещё, пока мы так стояли, она на нас орала: «Вы все к 8-му классу оскотинитесь» и всё такое. Бумеры помнят эти формулировки. Такие уроки были во втором классе. Я походила немного, а потом стала в туалете запираться по утрам. Мама мне свет выключала в туалете, она знала, что я темноты боюсь. А я и боялась, но не выходила. А маме на работу надо. Вот так я во 2-м классе прогуливать научилась. И тоже в это время было про книги странное. У мамы в ящике дивана была большая толстая книга… что-то про судебно-медицинскую экспертизу… с иллюстрациями. Наверно, она там эту книгу от меня прятала. Но я нашла. И прочитала. Но не впечатлилась так, как от Брэма. Я и сейчас-то про это вспомнила только по цепочке с Брэмом. А про эту книгу у меня только остался вопрос: зачем? Но спросить уже некого. Потом мы опять переехали, и были другие школы. И так ничего особого, ужасов никаких не было. Даже учительницы были любимые, например, Татьяна Владимировна по русскому языку и литературе ставила вместо двоек точки в журнале: «Не сдала сочинение — я тебе поставлю точку, когда сдашь — оценку поставлю». И после уроков даже приходила я к ней, и мы с ней разговаривали о всяких книжках не по программе. Но всё равно в основном в школе было скучно и общаться не о чем, потому что по территориальному признаку собирали всех — кто рядом живёт — детей. И в классе сиди молча, а на переменках — перейти в другой кабинет, покушать, очередь отстоявши, в туалет сходить, когда там общаться, о чём общаться вообще непонятно.

Животных я любила всегда. Думала, с ними нужно мне общаться. И купили чижиков в клетке. Мне, дошкольнику: «Общайся, дорогая!» Ну и как с ними общаться? Родители сказали: «Вот тебе семечки сырые, чисти птичкам». Ну а что, нормально же придумали — ребёнок при деле, не пристаёт, отдыхать после работы не мешает. Ну, помню я, как пальцы болели от этих семечек. И это, пожалуй, единственное воспоминание про общение с этими птичками. Потом уже позже рыбки в аквариуме были, сосед подарил. 5-й класс, ребёнку 11 лет, аквариум надо чистить, за кормом ездить, воду менять, аквариум большой. Потом аквариум отдали, ребёнок плакал, потому что как наказание: «Чего ты такой плохой хозяин, плохо заботишься, и мы из-за этого аквариум отдадим, и ты теперь будешь без аквариума». Потом кружок юннатов, далеко надо было куда-то идти, помню. И там такая как бы квартира, несколько комнат. В одной комнате руководитель кружка чистит-режет какие-то овощи-фрукты. И стоит очередь из желающих записаться в кружок. Им выдают миски с этими фруктами порезанными, чтобы отнести их в другую комнату. Собственно, вот это всё первое занятие кружка в этом и заключалось: стоишь в очереди, берёшь миску, относишь в другую комнату. Один раз я только туда сходила.

В старших классах УПК — учебно-производственный комбинат, учили нас, приобщали к труду — это называлось «Оператор электронно-вычислительных машин». Сидели мы в бухгалтерии, нам давали какие-то ведомости со стёртыми цифрами, написанными карандашом, и мы туда должны были тоже карандашом вписывать цифры по каким-то формулам, вычислять там их на клавишной вычислительной машине и туда вписывать, потом их проверяли, потом надо было стереть для следующего класса циферки эти, и нас отпускали. Вот такая была производственная практика.

Потом спортивная команда, «команда молодости нашей, без которой мне не жить» — стрелковым спортом я занималась. Романтика, да. Там вот было общения много, ну, 9 месяцев в году на выезде, день и ночь все вместе, выше крыши общения. Но оно какое было: сидим за столом, кушаем, разговариваем, а потом кто-то замечает: «А чё-то мы всё о стрельбе да про стрельбу, давайте хоть о погоде поговорим, что ли». И следующая реплика: «Да, погода сегодня вообще ужасная, туман такой, не видно ни мушки, ни мишени». Шаг вправо-влево от стрельбы уже никому ничего не надо. Такой был случай: погиб парень молодой, разбился на мотоцикле, и на похороны вся команда пришла, а начальство не пришло, потому что погода хорошая, на пикник они собирались, жалко было день хороший терять. Было часто такое, что команда в клоповнике или в казарме живёт, с удобствами на улице. А начальство — в люксе гостиницы «Дружба» в Выборге. «Ну ты можешь приходить к нам помыться иногда, мы тебя позовём». В баню мы ходили общественную, пешком и далеко, хотя автобус был: на покушать возили или в лес за грибами. И про покушать. Когда я уже стала вегетарианкой и не хотела мясо кушать, начальнице было ужасно сложно сделать для меня отдельное меню, невозможно. И я натурально голодная ходила, когда сборы и соревнования, домой отощавшая приезжала и отъедалась. А когда домой едем, в автобус загружаемся, заезжаем в этот ресторан, где нас кормили, и оттуда начальница с полными авоськами всяких продуктов выходит, для себя, сэкономленных. А потом оказалось, что всё возможно. Когда у начальницы муж перенёс операцию на сердце и ему запретили мясо кушать, ему сделали отдельный вегетарианский стол, ну и мне заодно. Объективизация — вот как это называется. Это же начальство — оно обслуживание должно делать в команде, чтобы команда лучше выступала, а на деле получается наоборот: это команда для начальства, чтобы начальству жилось хорошо, комфортно, чтобы можно было семью вывезти на стрельбище на лето как на дачу и затариться в ресторанчике деликатесами.

Вставка-перезагрузка. Диалог с собственным умом. Про штурвал

Дорогие товарищи рептилоиды, или кто там у нас в тайном мировом правительстве сейчас заседает. Дайте мне порулить минуточку, я вам сейчас реформу образования быстренько проведу. Там несложно. И всё — и я уйду.

Значит, обязательные предметы — всего пять. Первое — учить читать. Второе — учить писать. Третье — домоводство. И туда не только готовка и стирка. Туда же — полочку повесить, холодильник разморозить, розетку починить, и всё такое… И экономику семейного бюджета туда же. И это всё и мальчикам, и девочкам надо, пусть вместе занимаются. Четвёртое — вождение. Пятое — этикет. Не в смысле ножи и вилки, а в смысле как не обижать никого. И туда же — что мыться каждый день. А все остальные предметы — факультативно. И чтобы никаких оценок, экзаменов, контрольных. Чтобы интересно было учиться людям. А зарплаты учителям — пропорционально посещаемости. Ходят к тебе дети — значит, интересно. Не ходят — ну, извини. В каждый класс по видеокамере, чтобы в любой момент без всяких ограничений любой из родителей мог подключиться и посмотреть, что там происходит. И любой инспектор из отдела образования тоже. Живые уголки в школах — оставить! Обязательно оставить. Только вместо хомяков, морских свинок и кроликов — брать кошек с помойки. Хотя нет, можно и морских свинок, но тоже с помойки, спасённых. И деньги с родителей собирать не на шторы, а на ветеринаров. В факультативные занятия добавить пение, танцы, музыку, рисование. А детские конкурсы — запретить. И спорт тоже запретить. До двадцати одного года — только физкультура. И никаких соревнований. Вот и всё. Вся реформа. Всем спасибо.