Ездил в Баку, смотрел там по сторонам и ещё под ноги, но это уже после того, как впотьмах пропустил ступеньку, глядя в телефон, и распластался на древних камнях. Если будете там в старом городе — старайтесь разделять смотрение в телефон и ходьбу. Там всё усеяно ступеньками.
В остальном так всё удачно прошло, что даже особо нечего рассказать. Разве что в предпоследний день поездки я пришел вечером в отель, иду мимо ресепшена, а меня окликает администратор — незнакомый какой-то. Мол, мистер, а вы из какой комнаты?
— Из третьей.
— А это ваши вещи?
И показывает на вещи, которые лежат сбоку от ресепшена. Мои, из номера. Там, конечно, довольно мало всего было — кофта, футболка, зарядка от телефона и грязные носки, но все равно как-то... эээ...
— Эээ... мои вещи, да.
— Отлично, мистер! Можете их взять, сейчас мы отведем вас в другой отель.
— А этот что?
— Этот продали.
— Продали?
— Да, теперь это наш отель, — администратор слегка ткнул себя пальцами в грудь и потом поднял один из пальцев вверх.
В общем, отвели меня в другой отель в пятнадцати метрах от первого и поселили в номер, который был втрое больше моего. Очень было в нем удобно погибать от дюшбары. Дюшбара — это такой суп с крошечными пельмешками, вкусный, наваристый, я его с удовольствием съел. А дюшбара оказалась отравлена, поэтому мне потом было очень плохо, да падут проклятия Ширваншахов на головы этих поваров.
Ещё в Баку много котиков. Город как будто взяли и сверху обильно посыпали котиками, они там повсюду сидят и создают уличный уют.
Но вообще, конечно, я поехал в Баку смотреть Центр Гейдара Алиева по проекту Захи Хадид. Совершенно космическое строение. Часов пять я ходил снаружи и внутри, а вокруг меня извивались стены, балконы закручивались улиткой, ярусы наползали друг на друга и увлекали за собой.
Я бродил по залам, сидел в кафетерии на первом этаже и думал, что хороший архитектор ради возможности построить такое здание вполне вправе пренебречь всякими нравственными категориями и сиюминутными человеческими взаимоотношениями.
Ну, то есть, если будет оказия построить условный «дворец для Гитлера», то архитектору вообще без зазрения совести стоит хвататься за эту возможность. Потому что условный Гитлер неизбежно сгинет, а дворец, который — и в этом сила архитектуры — одинаково красив и функционален равно для плохого человека и хорошего, останется.
Внешне здание, как волна, возникает из самой площади, на которой стоит, поднимается складками и закручивается внутрь себя белой поверхностью стен. Как будто непрерывной и единой, но сделать одну деталь размером с футбольный стадион нельзя, поэтому отсюда следует изящное и с визуальной, и с инженерной точки зрения решение.
Поверхность состоит из множества отдельных панелей, а между ними видны швы. Эти швы намеренно не прятами, потому что, с одной стороны, они показывают, как именно изгибается поверхность, задают форму. С другой, конструкция нагревается и остывается, проседает и обдувается ветрами, и швы компенсируют эти деформации. Как говорила по этому поводу сама Заха Хадид: «Поверхность — это музыка, а швы — это ритм».
Мы как-то давно с Мариной ехали в машине и я рассказывал ей про Заху Хадид и Ле Корбюзье. Получалось сбивчиво и косноязычно, хотелось показывать жестами, только за рулём это не очень удобно. Было бы забавно пояснить принципы деконструктивизма, врезавшись куда-нибудь, но тут я готов пожертвовать наглядностью.
Марина мужественно дослушала весь рассказ до конца и только тогда спросила, что я чувствую, читая о таких людях. Женщина знает, как заставить меня помолчать.
В общем, после Очень Долгой Паузы я сказал, что воодушевлен способностью людей, которых принято называть «творческими», проявлять технические способности, и наоборот, людей с техническим складом ума проявлять творчество. И откровенно завидую способности и первых, и вторых заниматься этим делом постоянно.
Заха Хадид, например, стала архитектором в 1972, открыла собственное бюро в 1979-м, а первое здание по ее проекту построили только в 1993. То есть вот ты пол-жизни занимаешься архитектурой и только к сорока четырем годам получаешь возможность не просто коллекционировать призы дизайнерских выставок, а строить, наконец, дома.
Первым зданием, которое построили по её проекту, был не какой-нибудь музей современного искусства или дворец, а пожарная часть. Хотя гениальные архитекторы говорят, и тут мы все, конечно, с ними согласны, что концептуальной разницы — строить храм или курятник — нет совершенно никакой.
Дальше у Хадид тоже не всё было гладко. В 1994 она выиграла конкурс на лучший проект Оперного театра в Кардиффе: все члены жюри и даже соперники по тендеру были единогласны. Но результаты конкурса аннулировали и назначили новый. Хадид снова выиграла. Политикам это не понравилось, они надавили на застройщика, тот поддался и вообще отказался от проекта. Правда, через шестнадцать лет Хадид на основе тех чертежей построила Оперный театр в Гуанчжоу, так что выкусите. Хороший же проект.
Эта же мысль выражается цитатой Ле Корбюзье: «Юность и здоровье гарантируют возможность много производить, но требуются десятки лет опыта, чтобы производить хорошо».
Сам Кобрю... Козью... — невозможно с первого раза напечатать фамилию — Корюб...зюзье занимался архитектурой 59 лет, так что, думаю, успел немного разобраться.
Пока я рассуждал про Заху Хадид, вспомнил, как читал книгу «Источник» Айн Рэнд, которая тоже про гениального архитектора — и думал, что наверняка же это с кого-то списано, но для Хадид рановато. Оказалось, у «Источника» есть свой прототип — архитектор Фрэнк Ллойд Райт. Нам он может нравиться хотя бы за отношение к понятию «контекст»: «Вырванное из контекста здание — уже не существует».
Он считал, что каждый проект создан для конкретных людей, определённого места и может существовать только в нём — и в подтверждение идеи проектировал и строил все свои дома в единственном экземпляре. Мне кажется, слово «здание» в его цитате можно без проблем заменить на любое другое или вообще убрать — станет только точнее.
Еще Ллойд Райт бросил жену с шестью детьми и уехал в Европу с женой клиента, но кто из нас бы так не сделал, будь у него достаточно смелости.
